О пользе голосования за КПРФ
gorgonopsia
О пользе голосования за КПРФ.
Опыт прагматичной политики.
Уже много лет автор этих строк прилежно голосует за КПРФ на парламентских выборах, региональных и общегосударственных. При этом я, если и коммунист, то по версии И.А. Ефремова («Туманность Андромеды»), а не Г.А. Зюганова, предложения зюгановской партии, как обустроить Россию https://kprf.ru/media/filestorage/library/program.pdf , меня особенно не вдохновляют: на мой вкус, безнадёжно испорченный естественными науками, там слишком много заклинаний, пафоса и ностальгии по прошлому. Тем более не стал бы доверять КПРФ всю полноту исполнительной власти, на то есть всем известный практик-виртуоз большой мировой политики.
Так зачем же голосовать за такую партию?
Потому что в трудную минуту, когда шаловливые ручонки девелоперов – редевелоперов тянутся уничтожать нормальную человеческую жизнь: предприятие, парк, медицинское учреждение, просто двор под окнами, где сейчас гуляют дети (а согласно программе блудоустройства, там должна пройти шестиполосная магистраль) - как правило, в таких конкретных ситуациях именно депутаты от КПРФ появляются первыми и решительно выступают на стороне людей. И если возле моего дома начнут сносить музыкальную школу или поликлинику, чтобы воздвигнуть, например, Дом Толерантности имени Чубайса (по образцу Ельцин-центра в Екатеринбурге), то известно, к кому обращаться.
Это не политика, это жизнь.
Только московские адреса, по которым выезжала коммунистическая скорая помощь: парк «Дубки» http://msk.kprf.ru/video/?v=RtbeArUgyCk , Теплый Стан http://uzaok.ru/viewtopic.php?f=4&t=9264&start=45 , в Раменки http://msk.kprf.ru/2016/02/04/2706/ , парк Дружбы на Речном https://kprf.ru/party-live/regnews/146569.html парк Торфянка http://red.msk.ru/tag/%D1%82%D0%BE%D1%80%D1%84%D1%8F%D0%BD%D0%BA%D0%B0/ Последний пример – попытка захвата земель Тимирязевской академии, которые срочно понадобилось застроить коммерческой недвижимостью (для спекуляций) и закатать под плитку. В защиту старейшего сельскохозяйственного вуза и целой отрасли немедленно (не дожидаясь мнения Путина) выступил депутат Мосгордумы от КПРФ Л. А. Зюганов http://red.msk.ru/leonid-zyuganov-poprosil-sobyanina-ostavit-zemeli-timiryazevskoj-akademii-v-pokoe/ Такой же ясной, без жевания соплей, оказалась официальная позиция партии:
Нет разрушению МСХА им. К.А. Тимирязева! Руки прочь от прикладной науки! Защитим Тимирязевку, спасем сельское хозяйство!
https://kprf.ru/actions/kprf/153545.html
Когда в очередной «горячей точке» на людей, защищающих свою малую родину, натравливают мордоворотов в форме и без, депутаты от КПРФ не ленятся и не боятся туда приезжать. Их удостоверения сдерживают наёмную агрессию, а СМИ уже не могут замалчивать события с участием официальных лиц. Значит, таких депутатов должно становиться как можно больше. В идеале – половина плюс один голос. Тогда инициативы по вырубке заповедников и сносу памятников архитектуры можно будет, если не парализовать, то хотя бы существенно затруднить.
А для чего кто-то голосует за «Единую Россию» - ума не приложу. Понятно ведь, что это вообще не партия в изначальном смысле, а корпоративная организация правящего класса, вроде дворянского собрания или КПСС, что само по себе не хорошо и не плохо, просто данность. И альтернативы не просматривается, пока во всем мире, от коммунистического Китая до либеральной Скандинавии, рулит союз чиновника и финансиста. Если мы прогоним свою бюрократию, получим сначала бардак, потом бандитизм, потом НАТОвского наместника, как на Украине, то есть тоже чиновника, только чужого. А конкретные депутаты от «Единой России» бывают хорошими людьми, могут сказать и сделать что-то полезное. Но когда? Когда это уже и так решено в бюрократических инстанциях. А зачем нужен депутат, дублирующий чиновника? Мы же обычно не покупаем себе одновременно два одинаковых телевизора и не ставим на кухне две плиты одну на другую.
Наверное, именно такой, сугубо практический подход - самый правильный. Конечно, у общества должны быть цели и ценности, которые придают смысл существованию. Но это область скорее религиозная (в широком смысле). А в повседневной политике мистического не больше, чем в побелке потолка. «Сердцем» мы уже голосовали за сильно пьющего секретаря обкома, который с энтузиазмом разваливал собственную страну.
Тут кто-то подскажет: а как же партия «Яблоко»? Ведь яблочники тоже участвуют в гражданском сопротивлении на местах. Да, но при этом всё остальное делают так, чтобы получить как можно меньше депутатских мандатов http://izvestia.ru/news/576720 на любом уровне. Соответственно, польза от их поддержки (в качестве частных лиц) невелика. Кроме того, я всё-таки не настолько эгоистичен, чтобы ради одного московского двора (или даже парка) ставить под угрозу благополучие целого полуострова (см. замечательный лозунг: "Яблоко": Крым не наш») http://www.svoboda.org/content/article/26742281.html
Так что коммунисты пока объективно вне конкуренции. А составить им конкуренцию вообще-то нетрудно, если вовремя занимать внятную позицию по конфликтным ситуациям, в которых нет особой сложности, а есть, как пел когда-то Борис Гребенщиков, «борьба жизни с чёрт знает чем».
Можно даже превзойти КПРФ, предложив обществу рациональные решения сложных проблем. То есть стратегию развития, которой, к сожалению, нет ни у Г.А. Зюганова, ни у В.В. Путина.

ЦВЕТОЧКИ И ЯГОДКИ К 40-ЛЕТИЮ «МОЛОДЕЖНОЙ РЕВОЛЮЦИИ» // Россия — 21. 2008. № 3, часть 3
gorgonopsia
Капитализм с человеческим лицом (Калигулы)

Легко быть умным задним числом. Если бы люди могли предвидеть отдаленные последствия своих слов и поступков, мы все давно уже жили бы в земном раю. Есть такое понятие: историзм. Любое явление можно всерьез рассматривать только в контексте страны и эпохи. Тогда сразу понятно, чем народный клоун Эбби Хоффман в 1968 году отличался от нынешних питомцев Гельмана-младшего. Когда Кен Кизи «пролетал над кукушкиным гнездом», психиатрия была действительно беспомощна – ну, не успели изобрести эффективных лекарств! – и от беспомощности жестока. Был ли оправдан протест Кена Кизи против этой жестокости? Безусловно, да. И другой кумир 60-х, доктор Бенджамин Спок, также не должен отвечать за современных компрачикосов, уродующих психику ребенка под лозунгом его «прав и свобод», как апостол Петр не должен отвечать за инквизицию, а Карл Маркс за НКВД. Но, с другой стороны, было же в теории Маркса нечто такое, что очень пригодилось потом Берии для обоснования людоедской практики. И дурно пахнущие плоды Революции Цветов появились на свет не только (и не столько) из-за того, что революционеров «интегрировали», «купили», не из происков каких-то внешних врагов. Нет, это законные плоды живописного цветения.
Авторы левого направления, пишущие сегодня о Молодежной революции, всячески акцентируют внимание именно на внешних факторах, даже повальная наркотизация «контркультуры» выводится не из нее самой, а из ЦРУ. А мне, сказать по совести, не очень интересно, получал ли оттуда гонорары конкретный Тимоти Лири. Во-первых, мы этого все равно с достоверностью не установим. Во-вторых, человек, занятый рекламой наркотиков, является провокатором и душегубом независимо от того, на какого хозяина он работает: на ЦРУ, на мафию или на тараканов в собственной голове. Проблема совсем в другом. Встречал ли провокатор сколько-нибудь серьезное сопротивление со стороны товарищей-революционеров? Нет. Невежественное словоблудие на тему «расширения сознания» – такая же характерная примета Молодежной революции, как протесты против Вьетнамской войны.
Словоблудие, кстати, продолжается до сих пор, и до сих пор про того же Тимоти Лири можно прочесть: «При том, что никаких существенных открытий Лири не совершил… он тем не менее был выдающимся ученым» (32).
Есть немецкая сказка про шильдбюргеров, которые решили от великого ума глупостью спасаться.
Бунтари 60-х годов культивировали инфантилизм и радовались любой возможности освободить свою «экзистенцию» от разума – стоит ли удивляться, если они стали безвольными марионетками в чужих руках?
На первый взгляд, в выигрыше оказались те, кто «купил» и «интегрировал». То есть капиталисты. «Как мог рухнуть капитализм – и не рухнул» (33). Вроде бы с этим утверждением не поспоришь. Но давайте присмотримся внимательнее к капитализму до и после молодежных бунтов. Извините, что отвлекаемся на скучную экономику от веселых сюжетов, связанных с сексуальной революцией и уличными беспорядками. Это ненадолго.
Начнем оттуда, откуда пошло брожение умов. Классическое европейское образование, со всеми поправками на социальную несправедливость, идеологию и непроизвольные подергивания пресловутой «руки рынка», все-таки готовило специалистов. Неплохих, если судить по плодам. Соответственно, молодой человек был ориентирован на то, что, получив образование (если повезет, то высшее), он будет трудиться в избранной профессии и приносить пользу себе, своей семье и обществу.
Но «…со временем, когда определенный уровень всеобщего благосостояния был достигнут, потребности расширились и уже не исчерпывались относительным материальным благополучием. Молодые образованные люди стремились к самореализации, а в рамках фордистско-тейлористской организации труда им не предоставлялось такой возможности. Работа для многих осталась только источником средств к существованию, интересы сместились в иные сферы» (Г.Пирогов (34).
Что ж… В поисках «самореализации» школьники до 20 лет просиживают штаны за партой, потом без экзаменов поступают в университет, «весело» учатся там «гендерным дискурсам», «актуальному искусству» и пр. дерриде, причем во многих западноевропейских странах это занятие еще и оплачивается из бюджета. Получив «черт знает какой диплом» (35), уже не очень молодая молодежь пересаживается на искусственные рабочие места. Работа придуманная, но зарплата вполне реальная. Только в сфере сексопатологии заняты многие тысячи… нет, не врачей, а «специалистов» по смакованию, рекламе и навязыванию половых извращений (36).
Тот, кто университетов не заканчивал, тоже не обойден отеческой заботой.
Вот, навскидку, картинка парламентской жизни Германии в 2006 году. «Парламентарии предлагают принять закон, согласно которому безработный человек, который получает от государства пособие, не может ездить на дорогой престижной машине, передает "Немецкая волна". По словам народных избранников, сейчас иногда можно увидеть, как официальный безработный спокойно ездит на Audi, BMW или Mercedes, требуя при этом от социальных служб денег (так часто поступают эмигранты). Именно поэтому скоро в парламенте Германии может быть рассмотрен закон, согласно которому семьи, получающие пособие, не могут обладать автомобилем, стоимостью более 10 тыс. евро» (37).
Наркоманов не только содержат, но еще и выдают им казенные наркотики, чтобы расширенное сознание случайно не сжалось обратно (т.н. «метадоновая терапия»).
Это – капитализм? Общество «чистогана»? Герои Ч.Диккенса и Д.Голсуорси были бы сильно удивлены. Но не меньшее потрясение испытали бы и социалисты, поскольку они боролись с капитализмом все-таки за права трудящихся. Зато Тимоти Лири вправе сказать: «Принимаю, моя революция!»
Социальный паразитизм – явление, конечно, не новое. Но он редко принимает массовый характер. Самый известный пример – Рим эпохи упадка. Тамошние граждане, даже неимущие, имели весьма широкие возможности для «самореализации», см. роман Петрония «Сатирикон». Правящая верхушка покупала их лояльность. За счет чего? За счет безжалостной эксплуатации рабов и провинциалов, а также грабежа «провинившихся» перед Римом городов и стран.

Пир победителей

Во избежание аналогичных вопросов – за чей счет? – обращенных к современному «золотому миллиарду», нагромождаются ученые рассуждения о «постиндустриальном» и «информационном» обществе.
«Постиндустриальное общество развивается сегодня на основе всемерного использования потенциала, заключенного в прогрессе теоретического знания… Благодаря тому, что теоретическое знание приобрело роль основного производственного ресурса, облик современного общества изменился гораздо более существенно, нежели под воздействием любых иных процессов, определяющих социальную жизнь на протяжении последнего столетия… Именно эволюция экспериментальной науки в направлении науки систематической, а затем – теоретической обусловила последовательное становление лидерства Великобритании, Германии и Соединенных Штатов в экономическом и политическом отношении, и это лишний раз подчеркивает роль научного прогресса в современном мире…
Все эти явления мы рассматриваем в контексте перехода от труда к творчеству. При этом труд понимается как деятельность, обусловленная необходимостью преодоления человеком зависимости от природных факторов; труд мотивирован утилитарными потребностями и потому несвободен. Творчество же порождается стремлением человека к максимальному развитию собственной личности; оно мотивировано нематериалистическими стимулами и воплощает в себе новую степень свободы индивида» (38).
Все это очень благородно, сказал бы персонаж из «Трудно быть богом». Трудно возразить против того, что современная наука стала производительной силой, технологии обновляются невиданными темпами, а компьютеризация действительно может оказаться «сопоставима по историческому значению с промышленным переворотом». И творческий труд, безусловно, предпочтительнее механического. Об этом замечательно писали еще Г.И.Куницын и И.А.Ефремов. Но какие факты свидетельствуют о том, что современные «Великобритания, Германия и США» развиваются именно в этом направлении? Болонская реформа? «Актуальное искусство»? Где можно обнаружить реальные проявления «меритократии»? Неужели в Брюсселе и Вашингтоне действительно заправляет делами некий «интеллектуальный класс»? Буш-младший интеллектуальнее Ф.Д.Рузвельта, а Блэр и Браун на пару олицетворяют «новую степень свободы» по сравнению с У.Черчиллем?
Вот сын фермера продал отцовскую землю, перебрался в город и пополнил там «офисный планктон». Что же? Теперь его жизнь, оторвавшись от презренной «материи», стала намного более «творческой»?
Чтобы придать декорациям «постиндустриального общества» научную достоверность, используют тот же самый прием, который очень любят производители вечных двигателей. Система, требующая постоянного притока энергии извне, преподносится как автономная и самодостаточная. Но не нужно заканчивать ВШЭ, чтобы сообразить: пока человек «трудится» блогером или шоумэном (вумэном), кто-то другой должен обеспечивать его водой, теплом, ремонтом дорог и медицинской помощью. В большинстве т.н. «постиндустриальных» стран на работах, требующих серьезного усилия, заняты гастарбайтеры, то есть рабочая сила, привлеченная извне. Конечно, автоматизация неуклонно сокращает потребность в тяжелом труде на каждом конкретном участке. Но параллельно расширяется список профессий, которыми золотая молодежь не желает себя обременять.
Чтобы профессор мог всерьез провозгласить такую феерическую стратегию образования: свои студенты пусть «веселятся», а квалифицированных инженеров выпишем из-за границы, – он должен быть уверен, что найдутся страны, которые подготовят специалистов за собственный счет для чужого дяди. И безропотно отдадут. А потом другой профессор (экономических наук) на голубом глазу сообщит нам, какими завидными показателями роста отличилась «постиндустриальная экономика».
Что такое «информационные технологии» в реальной, а не «виртуальной» жизни? В США средний срок жизни персонального компьютера «не превышает 5 лет. Как только американцам кажется, что память их компьютера не справляется с новейшим программным обеспечением, они без раздумий покупают новый. Каждый год в США выбрасывается до 20 миллионов старых компьютеров. В мир телевизоров также приходит новое поколение. А уж десятки моделей мобильных телефонов обновляются каждые полгода… Согласно данным мониторинга оборота старых компьютеров и других предметов бытовой электроники, 80% электронных отходов из США попадают на свалки развивающихся стран… 8 из 10 компьютеров утилизируются за пределами США… Там местное население почти задаром разбирает их на запчасти и ценные материалы с применением чудовищно примитивной технологии. Представьте только: монтажную схему плавят на горящих углях в небольшом котелке. Из плавящихся материнских плат извлекают микросхемы. Плавят также токсичную изоляцию проводов, чтобы извлечь из них медь» (39).
Вот чем обеспечено право «постиндустриального» Митрофанушки выбрасывать надоевшую игрушку и получать взамен новую, немедленно удовлетворяя любой свой каприз.
Помните лозунг «Все – и немедленно»?
В процессе его реализации на планете произошли события, после которых приходится переписывать учебники экономической географии.
«На втором этапе послевоенного развития темпы роста мировой экономики существенно снизились… В 70-е годы наметился крупный перелом благоприятных тенденций…» Среднегодовой прирост мирового ВВП в 50-е годы составил 5,0%, в 60-е годы – 4,6%, в 70-е – 3,5%, в 80-е – 2,9%, в 90-е – 2,6% (выделено мною. – И.С.) (40).
Одновременно оказалось самым радикальным образом пересмотрено мировое разделение труда. «Нельзя влюбиться в прирост промышленного производства!» В странах, которые присвоили себе высокое звание «постиндустриальных», резко сокращается все то, что местная молодежь «разлюбила». Зато в одном только Дунгуане (уезд китайской провинции Гуандун) производится 40% мирового выпуска магнитных головок для дисководов, 20% моторов для вентиляторов (компьютерных), 16% клавиатур и 15% материнских плат.
Как отмечают отечественные востоковеды М.А.Потапов, А.И.Салицкий и А.В.Шахматов, «в основном массиве азиатской экономики продолжается индустриализация, благодаря которой эта часть света превратилась в "мастерскую мира"» (41).
Когда-то, при классическом капитализме, мастерской мира считалась Британия. Но англичане, которые производили больше других, и жили в среднем богаче по сравнению с другими народами. Про китайцев и индийцев этого не скажешь. А почему? Потому, говорят, что «в структуре издержек стремительно возрастает удельный вес невещественных элементов» и «снижается роль материального производства» (42). Но ведь подобная структура определяется соотношением цен. Если бессмысленная рекламная финтифлюшка в Сети стоит больше, чем месяц тяжелого труда специалиста, который обеспечивает существование этой самой Сети, – значит, соотношение цен не имеет ничего общего ни с какими объективными законами экономики. Оно установлено политически. Какие-то социальные группы от этого выигрывают не по заслугам, какие-то другие проигрывают без вины.
Так, может быть, мы зря употребляем по отношению к Молодежной революции обидное слово «купили»? Ведь оно подразумевает предательство идеалов в угоду кому-то, кто богаче и могущественнее. А трансформацию капиталистического общества в конце ХХ века можно оценить совсем по-иному. Как взаимовыгодный компромисс. По итогам 1968 года начальство рассмотрело программу революционеров и наложило резолюцию: «К исполнению!» Не всю программу, конечно. Но важную часть. Достаточно весомую для того, чтобы Д.Кон-Бендит, Й.Фишер и А.Глюксман не чувствовали себя чужими на празднике жизни в НАТО и ЕС.
На том самом празднике, где «операции ТНК и ТНБ (транснациональных банков) подорвали в 70-е годы бреттон-вудскую систему и мировой рынок лишился полноценных денег: ведущие мировые валюты сами стали предметом меновой торговли. "Взбесившиеся деньги" в дальнейшем постоянно нарушали экономическое равновесие… Главной жертвой крупных валютных колебаний обычно становилась реальная экономика».
М.А.Потапов, А.И.Салицкий и А.В.Шахматов соглашаются с оценкой «нынешнего социально-экономического строя на Западе как "посткапиталистического"», но уточняют: «Этот строй является антирыночным по сути, в какие бы одежды суть ни рядилась ("сетевые", "кластерные" и пр.)» (43).
В таком случае бунтари 1968 года действительно победили капитализм. Старого капитализма, обремененного высокой европейской культурой и христианскими предрассудками, которые так раздражали героя «Последнего танго в Париже», – его больше нет. Под рекламной вывеской «Добро пожаловать в постиндустриальное общество» утверждается новый строй. Со своим правящим классом – финансово-бюрократической олигархией. Со специфическими формами эксплуатации (дань, которую собирает с производителей спекулятивный капитал). Со своей новой религией, где первая заповедь: «Запретите запрещать!»
Добро пожаловать, товарищи…
Меньше всего хотелось бы, чтобы кто-то «принял мои слезы за смех». Эта статья написана не для того, чтобы 40 лет спустя кого-то обличать. Подавляющее большинство тогдашних революционеров было беспросветно молодо и безупречно искренне. Кто из нас может похвастаться, что в 16–17 лет вел себя как разумный человек? Смысл статьи в другом. В том, чтобы наконец-то разобраться с наследием 1968 года по существу поставленных тогда вопросов, не отвлекаясь на игру в партийные ярлыки! Ведь в истории часто бывает так, что ветер, залетевший слишком далеко влево, потом приносит справа черные тучи диктатуры и раскаты военной грозы. Мы не в состоянии сделать бывшее небывшим, но можем извлечь кое-какие уроки на будущее, чтобы не повторять в сотый раз одних и тех же ошибок. Хотя бы самых очевидных



1. Смит Р. Май–июнь 68-го. – Материал является итогом беседы на встрече Международного социалистического форума. Март 1999 г. http://revkom.com/index.htm?/naukaikultura/68.htm
2. Конечно, песни во все века воодушевляли революционеров, но «Интернационал» все-таки не подменял «Коммунистического манифеста», «Марсельеза» – «Декларацию прав человека и гражданина» и т.д. В данном же случае участники движения просто не нуждались в рациональных обоснованиях. Им хватало песен и кинофильмов.
3. Время колокольчиков, редакция 1984–85 // Башлачев А. Стихи. М., 1997. С.8, 171.
4. Смирнов И. Время колокольчиков: жизнь и смерть русского рока. М.: ИНТО, 1994. С.152, 233 и др.
5. Новый Гесиод // Ухо. 1983. № 4. – Баадер Андреас – один из основателей западногерманской террористической группировки RAF («Фракция Красной Армии»). «Дура» – огнестрельное оружие (слэнг).
6. Мата Хари. Пудинг из промокашки. М.: Форум, 2008. С.3. – По копирайту на книге – «М.Ремизова» – можно распознать за псевдонимом «Мата Хари» известного литературного критика.
7. Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии. М.: Политиздат. 1970. Ч.1. С.27.
8. Льюис К.С. Мерзейшая мощь // Согласие. 1992. № 2. С.120.
9. Тарасов А. In memoriam anno 1968 // Забриски Rider. 1999. № 8 http://www.margenta.ru/zabriski/memor.htm
10. Студенческий координационный комитет ненасильственных действий.
11. Сосновский Н. Desdemona must die! // Забриски Rider. 1996. № 4 http://www.margenta.ru/zabriski/blackpanthers.htm
12. Рижский М.И. Библейские пророки и библейские пророчества. М.: Политиздат, 1987. С.41–48.
13. 1-я Царств. 10, 5–6.
14. Макарычев М. Джим Моррисон захлопнул «Дорз» навеки // Российская Газета. 2003. 11 декабря. http://www.beatles.ru/books/paper.asp?id=1640
15. Семенов Ю.И. Философия истории. М.: Старый сад, 1999. С.312. – Архаизация происходит не только в музыкальном и танцевальном искусстве. Театр, например, все больше становится похож на тот ярмарочный балаган, в который публику завлекали бессмысленными наборами трюков.
16. Что такое панк и где его место в нашей жизни? // Ухо. 1982. № 2.
17. Рижский М.И. Указ. соч. С.47.
18. «Мы льем свое больное семя…», редакция 1985 // Башлачев А. Указ. соч. С.69, 180. «Fender» – всемирно известный производитель электрогитар.
19. Пятигорский А.М. Политическая философия. М.: Европа, 2007. С.68–69.
20. Тарасов А. Указ. соч.
21. Мата Хари. Указ. соч. С.84, 131.
22. Один из основателей коммуны Дроп-сити (Цит. по: Мадисон А. Коммунальная хукня // Забриски Rider. 1995. № 3).
23. Так называлась обличительная статья Ю.Филинова (Комсомольская правда. 1984. 16 сентября).
24. Колязин В. Одна счастливая деревня // Независимая газета. 2008. 23 мая.
25. Мата Хари. Указ. соч. С.17.
26. Федорова А. Сумасшедший – звучит гордо? http://www.pravda.ru/society/how/defend-rights/268615-2/
27. Тарасов А. Годар как Вольтер // Тарасов А.Н. Страна Икс. М.: АСТ; Адаптек, 2006. http://www.scepsis.ru/library/id_835.html
28. Кургинян С.Е. «Идеологические коррективы» и их последствия для власти и государства. Доклад на заседании клуба «Содержательное единство» 12 апреля 2007 года. http://www.kurginyan.ru/clubs.shtml?cat=41&id=349
29. Pink Floyd. Another Brick In The Wall (Part 2) http://pink-floyd.ru/albums/wall/another_brick_part_2.html
30. Тарасов А. In memoriam anno 1968.
31. Мортон Блэкуэл, Лексингтонский институт управления (Цит. по: Сегодня в Америке. Радио «Свобода». 2005. 12 сентября. http://www.svoboda.org/ll/usa/0905/ll.091205-1.asp).
32. Федов Н. Тимоти Лири // Первое сентября. История. 2003. № 27–28. http://his.1september.ru/2003/28/14.htm
33. Пирогов Г. Прыжок через пропасть на вороном белом жеребце. Как мог рухнуть капитализм – и не рухнул // Знание – сила. 1991. № 1. С.20.
34. Там же. С.23.
35. Кароль Сигман (Цит. по: Митрофанов С. Плюсы и минусы «болонского процесса» // Русский журнал. 2003. 7 апреля. http://old.russ.ru/ist_sovr/sumerki/20030407_mitr.html).
36. См.: Смирнов И. Извилистые дороги к храму // Россия XXI. 1997. № 6.
37. Безработным запретят иметь дорогие машины http://auto.mail.ru/print.html?id=20116&rubric=33
38. Иноземцев В.Л. Наука, личность и общество в постиндустриальной действительности // Российский химический журнал. 1999. № 6 http://vivovoco.rsl.ru/VV/PAPERS/ECCE/ETHICS/INOZEM.HTM
39. Насколько экологичны наши электронные приборы, исследование Гринпис // Радио «Свобода». Время и мир http://www.svobodanews.ru/Transcript/2008/03/14/20080314142933077.html#top
40. Потапов М.А., Салицкий А.И., Шахматов А.В. Возрождение Азии: горизонты модернизации. М.: ТЕИС, 2007. С.46.
41. Там же. С.65, 83.
42. Пирогов Г. Указ. соч. С.26.
43. Потапов М.А., Салицкий А.И., Шахматов А.В. Указ. соч. С.132–133.

ЦВЕТОЧКИ И ЯГОДКИ К 40-ЛЕТИЮ «МОЛОДЕЖНОЙ РЕВОЛЮЦИИ» // Россия — 21. 2008. № 3, часть 2
gorgonopsia
Шуты и пророки

Мощнейшим объединяющим фактором стала рок-музыка. С точки зрения музыковедения и вообще эстетики ее роль необъяснима, получается очередная «закавыка». Но в широкой исторической перспективе все становится на свои места. На рок-концерте («сэйшене») воссоздается седая древность, когда не только автор еще не успел обособиться от исполнителя, а виды искусства (музыка, поэзия и сценическое представление) друг от друга, но и искусство как таковое трудно было отделить от религии и политики. Вот что писал профессор М.И.Рижский о ранних библейских пророках. «Профессиональные прорицатели, гадатели и колдуны-врачеватели типа шаманов… выходцы из разных социальных слоев, но, пожалуй, большей частью из низов народа. Это, а также их странное поведение во время "камлания", когда они, возбужденные дикой музыкой своих музыкальных инструментов, приходили в экстаз, сбрасывали с себя одежду, кричали, скакали, наносили себе удары и раны, вызывало к ним несколько презрительное отношение… Пророки Израиля имели обыкновение объединяться в группы и устраивать коллективные "камлания" так же, как ханаанейские пророки Ваала и других богов. При таком коллективном "камлании" возбуждение становилось настолько заразительным, что было способно подействовать на человека даже против его желания, как это произошло… со слугами Саула… а затем и самим царем» (12).
«Когда войдешь там в город, встретишь сонм пророков, сходящих с высоты, и пред ними псалтирь и тимпан, и свирель, и гусли, и они пророчествуют; И найдет на тебя дух Господень, и ты будешь пророчествовать с ними и сделаешься иным человеком» (13).
Сравните. Статья о Джиме Моррисоне:
«Правы и те, кто называет его блестящим композитором, музыкантом и исполнителем, нашедшим свою неповторимую нишу в многогранной рок-музыке XX века. Некоторые склонны приписывать ему нечто демоническое и даже называют "шаманом на сцене". Отчасти из-за его стихов, скроенных точно "лоскута" мистических фраз, которые напрочь разрушают всякое представление о классической рифме и поэтическом ладе и больше похожи на заклинания языческого колдуна. Моррисон действительно был шаманом… гипнотизировал своими притопами и прихлопами тысячные залы, вводя их в состояние исступленного транса» и заставляя «сотни добропорядочных девочек срывать с себя модные наряды и бросать к ногам кумира свои лифчики» (Максим Макарычев (14).
В молодежном движении 60-х политические организаторы уступили лидерство рок-кумирам, как царь Саул пророку Самуилу.
Все это замечательно вписывается в концепцию Ю.И.Семенова: «Тому, кто знает этнографию, невольно бросается в глаза, что современная западная музыка и танцы воспроизводят все более и более первобытные образцы этих видов искусства. Исчезает все то, что было плодом пятитысячелетнего развития цивилизованного общества» (15).
Однако профессор Ю.И.Семенов оценивает архаизацию исключительно негативно, даже сам термин кажется ему слишком мягким, он предпочел бы «одичание». «…Прямой путь ведет от цивилизации к дикости, а от последней – в животное состояние и даже хуже». Во многих случаях именно так и происходит. Но не везде и не всегда. С прямолинейным подходом трудно согласиться хотя бы потому, что искусство – не вполне самодостаточная материя. Результаты творческого труда (как и любого другого) можно оценить только с учетом общественных потребностей, которые этими результатами удовлетворяются (или не удовлетворяются). Кроме высокой эстетики, существует широкий круг «низменных» проблем, связанных с бытованием искусства, и они не менее важны.
Конечно, смешно было бы отрицать, что участники симфонического оркестра намного профессиональнее исполнителей рок-музыки, кроме тех сравнительно немногих, кто пришел в рок через консерваторию. Однако, как мы уже отмечали, рок-музыкант – не только (и не просто) музыкант.
Чтобы правильно его понять, нужно танцевать от печки – от народного быта. В ХХ веке профессиональное музицирование (а также литература, живопись и т.д.) переселилось в специальный департамент, отгороженный стенами консерваторий от толпы с ее презренными заботами. Между тем главную общественную обязанность музыканта – «играю на свадьбах и похоронах» (танцах, днях рождения и пр.) – никто не отменял. Значит, освободившуюся нишу должны были занять какие-то другие люди. Появились из американской глубинки неграмотные негры, не знавшие нот. «Ре-фольклоризация» бытовой музыкальной культуры ХХ века – это сменяющие друг друга волны самодеятельного народного творчества (разных народов). Одна из них и вынесла к вершинам популярности англоязычную рок-классику 60-х годов.
Изначально именно живая фольклорная непринужденность – самая сильная ее сторона. «Народность дала толчок первой волне рока… Рок – это энергия здесь и сейчас. Это штука, которая побуждает человека проснуться» (Борис Гребенщиков, 1982 (16).
Будучи по природе своей искусством прямого личного самовыражения, рок представлял реальную опасность для правящего класса – как источник неконтролируемого влияния на народ. Сегодня шаман с гитарой аполитично лиричен, в репертуаре сплошные лютики-цветочки, а завтра вдруг задумается о судьбе вьетнамских детишек, политых напалмом ради всемирного торжества прав человека. И взбудораженную толпу молодняка уже не остановишь.
Однако у того же М.И.Рижского отмечается: «Пророки вовсе не вели аскетическую жизнь» и «не отличались бескорыстием» (17).
Западная элита в 60-е годы прошлого столетия приняла очень непростое, неочевидное, но, в конечном итоге, правильное (с точки зрения ее классовых интересов) решение. Не давить стихию, а попытаться нейтрализовать. Предложить певцам свободы за их свободу хорошую – очень хорошую! – цену. Не торгуясь, выдать им билеты в высший класс. Из грязи в князи.
И вот уже молодежные кумиры самовыражаются бриллиантами, лимузинами и дебошами в дорогих кабаках, то есть на глазах превращаются в самую тупую, карикатурную разновидность буржуазии.

Шуты, фигляры и пророки
Сегодня носят «Фендера»,
Чтобы воспеть в тяжелом роке
Интриги скотного двора.
И каждый вечер в ресторанах
Они работают и пьют.
И ищут истину в стаканах,
И этой истиной блюют.
И льют свое больное семя
На лезвие того ножа,
Которым нас срезает время,
Когда снимает урожай (18).

Подводя неутешительный итог, отметим: за два–три десятилетия своего эфемерного (по историческим масштабам) цветения рок-культура подарила человечеству так много замечательных произведений, что деньги, потраченные на авторов (включая перстни, лимузины и штрафы в полиции), все-таки нельзя считать выброшенными впустую.

Праздник непослушания

«Молодежность» придавала движению особую силу. Оно врывалось в жизнь разных стран через быт. Подросток с подмосковной дискотеки мог совершенно не интересоваться политикой, но интересовался Джоном Ленноном хотя бы потому, что ходил на танцы. И не хотел выглядеть отсталым и немодным.
Но у медали есть обратная сторона. Весь революционный потенциал легко сводится к прическам, наклейкам и фасону штанишек.
На гребень последней волны капиталистической эмансипации оказались вознесены культурные феномены, которые формировались и распространялись по преимуществу в молодежной среде. Вот в каких конкретных исторических обстоятельствах словосочетание «молодежная культура» имело смысл. Но из разумной идеи гражданских прав для молодежи вывели так называемый «конфликт поколений». Студенческие демонстрации вдохновлялись верой в то, что их культура не какими-то отдельными особенностями, а целиком и полностью самостийна от «взрослой». Никакого положительного смысла в этой эмоциональной нелепице не было и быть не могло: культура – слишком большое и сложное здание, чтобы каждое поколение строило его заново.
В нормальных условиях молодой человек, выбирая «делать жизнь с кого», ориентируется прежде всего на уважаемого и компетентного взрослого. Паж – на рыцаря, подмастерье – на мастера, юнга – на опытного «морского волка», первокурсник – на Нобелевского лауреата. Идея о том, что у молодежи должна быть какая-то своя, опричная «контркультура», ломает механизм социализации. В соответствии с этой идеей главной, если не единственной, референтной группой в самый важный для человека момент, когда формируется его личность и определяется судьба, должно быть что? – Правильно. Компания сверстников, именуемая у нас «тусовка».
Хаотичное самовыражение и отсутствие рациональных программ (образы вместо тезисов) – закономерная и по-человечески понятная реакция на звериную (чтобы не сказать: насекомую) партийность предыдущего поколения революционеров. Бунтари из Латинского квартала не желали походить на героев романа А.Кестлера «Слепящая тьма». И, надо отдать им должное, не вызвали к жизни ничего похожего на 1937 год. Мода на ультралевый терроризм, возникшая в некоторых европейских странах на излете движения, всерьез затронула только очень не большую часть его разочарованных участников.
А какие позитивные достижения может записать себе в актив нетеррористическое большинство? Удалось ли ему перестроить общество хотя бы на время?
«Париж, пик студенческих волнений, студенческой революции. Въезжаешь в квартал, над ним огромный плакат "Этот квартал живет при коммунизме!"». Дальше автор цитируемого текста рассказывает, как полицейский предложил Д. Кон-Бендиту ключи от префектуры. «И вы знаете, что сказал Кон-Бендит: "Нет, это категорически исключено… мы не хотим брать власть в свои руки". Можете себе представить, какими глазами на него посмотрел бы Ленин?..»
«Никакой революции не было ни в Америке, ни в Париже, ни в Лондоне. Было просто хамство и безобразие… У меня на глазах в Колчестере в Англии студенты все-таки решили быть самыми смелыми и сожгли абсолютно безобидный деканат, но при этом очень неосмотрительно сожгли административный архив, где были все дела о выплате им студенческого пособия, и не получали полгода денег (а потом, надо понимать, снова получали от ненавистного государства. – И.С.). Уверяю вас, было противно. Я не хочу при этом добавлять, что все были пьяны в дымину, эти ребята» (19).
Вот чем обернулись рациональные и справедливые требования. Поджечь университет – лучшее средство борьбы с «переполненностью аудиторий».
Конечно, если подбирать отзывы враждебно настроенных людей (каковым является философ А.М.Пятигорский), можно любое общественное движение представить сколь угодно «противным» и «пьяным в дымину».
Поэтому обращаюсь к автору, который революционерам 1968 года симпатизирует. Вот некоторые характерные лозунги, приведенные в статье А.Тарасова:
«Запрещается запрещать!»,
«Будьте реалистами – требуйте невозможного!»,
«Секс – это прекрасно!»,
«Воображение у власти!»,
«Все – и немедленно!»,
«Забудь все, чему тебя учили, – начни мечтать!»,
«Реформизм – это современный мазохизм»,
«Распахните окна ваших сердец!»,
«Нельзя влюбиться в прирост промышленного производства!»,
«Границы – это репрессии»,
«Освобождение человека должно быть тотальным, либо его не будет совсем»,
«Нет экзаменам!»,
«Все хорошо: дважды два уже не четыре»,
«Вы устарели, профессора!»,
«Революцию не делают в галстуках»,
«Структуры для людей, а не люди для структур!»,
«Оргазм – здесь и сейчас!»,
«Университеты – студентам, заводы – рабочим, радио – журналистам, власть – всем!» (20).
Попытки реализовать эти идеалы на практике составили набор иллюстраций к старому неприличному анекдоту «А я убрал, но не прекратил».
Карнавал. Иногда веселый, иногда не очень.
Из воспоминаний Маты Хари: «На обратном пути я столкнулась с Дюймовочкой, которая пилила куда-то по саду со стеклянной банкой в руках.
– Вот, лечусь, – без тени смущения пояснила она, указывая на емкость, полную какой-то темной жидкости. – Триппер… – хмыкнула и продолжила свой путь в темноту.
Утром я обнаружила ее на кухне на груде одеял – два спящих мэна по бокам служили достойным обрамлением картины».
Помните: «секс – это прекрасно»?
Еще многозначительный эпизод из той же книги. Героев заставляли идти спать в 10 вечера. Потому что родителям рано на работу. Они, видите ли, «работают». «Эти люди молились порядку и телевизору, ложились спать с курами и всерьез считали, что пределом человеческих мечтаний может служить набор из зарплаты, машины, квартиры и дачи…» (21).
Такое отношение к людям, которые работают (и содержат «мечтателей»), резко отличает «новых левых» призыва 1968 года от «старых», веривших, что «владыкой мира будет труд». Это очень важная особенность Молодежной революции. Она, как та сказочная избушка, повернута к досугу передом, к труду задом.
Крестьяне требовали земли, чтобы ее обрабатывать. Феминистки добивались права на труд наравне с мужчинами. Даже стихийные бунты луддитов вдохновлялись не просто инстинктом разрушения – поломать машины! – но уверенностью в том, что именно машины обесценили труд ремесленников и, если их поломать, можно будет зарабатывать на жизнь ремеслом, как отцы и деды.
А что происходит в 60-е годы? «Сельскохозяйственные коммуны», которые «дети цветов» периодически учреждали в разных странах, конечно, никакое не сельское хозяйство, а растянутый во времени пикник. «У нас нет организованного труда. Вместо него – нечто вроде "делай, что хочешь". Мы никакие не фермеры. В основном художники, музыканты и иже с ними. Я не знаю точно, кто мы такие» (22). В принципе, экономика нашим революционерам неинтересна. Ведь труд объединяет поколения, а «тусовка» сверстников ориентирована прежде всего на совместный досуг. «Нельзя влюбиться в прирост промышленного производства!» И не обязательно промышленного. В экзамен по сопромату ведь тоже особенно не влюбишься. «Университет для студентов» – это университет, в котором не учатся.

Куда приехал «easy rider»?

Как известно, мятеж не может кончиться удачей, а карнавал тем более. Карнавал упирается в будни.
Ненавистные корпорации извлекли из него немалую выгоду. Развернулась коммерческая эксплуатация молодежных субкультур. Копеечная маечка за счет модненькой завитушки, вовремя на ней проштампованной, продавалась в несколько раз дороже. При этом из субкультур начисто вымывается то единственное, что было в них ценного: живая фольклорная непринужденность. Весь революционный потенциал уместился в отдел универсального магазина. Лидеры популярнейших рок-групп стали мультимиллионерами, а их пастве предоставили «свободно выражать себя» через кабинеты телевизионных администраторов и боссов шоу-бизнеса. Хозяева кабинетов – не очень юные и очень богатые – успешно удовлетворяют запросы масс, которые сами же создают.
Нельзя не снять шляпу перед этими господами. Представляю себе, какие душевные муки испытывали в свое время банкиры и чиновники, принимая решение о допуске какого-нибудь пособника коммунистов и разрушителя устоев – Джона Леннона, например, – на высший уровень социальной пирамиды. Чтобы подняться на этот уровень, адвокату или политику из хорошей семьи нужно 10 лет прилежно учиться и еще лет строить жизнь по строгим карьерным правилам, не позволяя себе даже лишней любовницы. А этим-то волосатым – за что?! За то, что помогли Вьетконгу захватить Южный Вьетнам? Ведь таким антипатриотическим элементам место не во дворце за сто миллионов, а в тюремной камере или в палате для умалишенных. Но элита наступила на горло собственной песне, проглотила бесчисленные оскорбления, которыми ее осыпали с баррикад и фестивальных площадок, и раскрыла Молодежной революции братские объятия.
А разрушительный ее потенциал направила на Восток – против своих геополитических противников, которые оказались косными и недальновидными. Советские чиновники до самого конца боролись с «барбароссой рок-н-ролла» (23). С «вызывающими» прическами, несоветскими эстрадными ритмами и аполитичными фасонами штанишек. Но это была уже совсем другая история. Наша, советская. А на Западе в 80-е многим казалось, что бунтари 1968 года потерпели полное поражение. «Волосатые» хиппи напрочь вышли из моды, их сменяли «цивильные» яппи, рок-н-ролльные ритмы консервировала дискотека, а самые стойкие борцы за «тотальное освобождение», отчаявшись, подались в терроризм, чем окончательно дискредитировали все, за что боролись.
Прошло еще 20 лет. И, как справедливо отмечает Мата Хари, «куда ни глянь, наткнешься на последствия 60-х…». Причем не только в Лондоне и Париже, но и в Москве Златоглавой.
Вам не нравится эксгибиционизм по любому поводу, будь то постановка Шекспира или состояние окружающей среды? «Перфомансы Ливинг-театра, родившиеся на волне событий 68-го года, требовали рая сегодня и видели этот рай в радостном хаотическом общении голых тел, вплоть до спаривания» (24). Тупая матерщина – сегодня она не только легализована, но еще и оплачивается за казенный счет. Что ж, отсылайте благодарности в 60-е годы. Что там скандировала «многотысячная толпа» в ответ на призыв со сцены рок-фестиваля в Вудстоке? (25) Какое такое доброе слово? Еще одна тогдашняя святыня – «расширяющие сознание вещества». Производство наркотической отравы выросло за 40 лет из кустарной лавочки в мощнейшую индустрию, на нее работают многие миллионы рабов. Сознание их «расширено» до полного исчезновения.
Психиатрическая больница. В 60-е – символ и цитадель «репрессивного общества». Но «карательная психиатрия» больше не в моде, в полном соответствии с Кеном Кизи («Пролетая над гнездом кукушки») больных освободили из «застенков», после чего многие просто погибли, но это не важно. Главное: психиатрическая помощь теперь дело добровольное, «сумасшедший – это звучит гордо» (26), а если кто бродит по двору с топором, так что же – когда убьет, тогда и звоните.
Навязчивая реклама уголовной субкультуры. Откуда тянется мотив «Шансона»? Нет, не от Вальтера Скотта. Роб Рой и его русский товарищ Дубровский не бандиты, а повстанцы. «Старые левые» хорошо понимали, в чем разница. А вот герой культового фильма Ж.Л.Годара «На последнем дыхании». «…Это на первый взгляд он просто гангстер; на самом же деле Мишель – наглядное воплощение философии Сартра. А в сознании французского подростка из культурной семьи, смотревшего "На последнем дыхании" взахлеб и по несколько раз, намертво закрепился образ абсолютного бунтаря, единственного, живущего настоящей жизнью в сером мире серых людей-марионеток, которые не живут, а играют предписанные им роли. Пройдет восемь лет – и эти повзрослевшие подростки не захотят больше играть в игру под условным названием "жизнь" по правилам, навязанным им "нормальным миром" взрослых, – и, вслед за Мишелем, устроят массовое выламывание из псевдореальности в экзистенцию… Бунтаря, революционера надо воспитывать. В том числе и посредством кино» (27).
Следите за руками маэстро. Как изящно подменяются карты. Революционер = гангстер, а народ – «серые марионетки». Вспомним, что говорилось чуть выше о презрении к труду и к людям, которые работают. Характерная черта как раз уголовной «экзистенции». Неудивительно, что люди с таким мировоззрением не находили общего языка с традиционными левыми, обвиняли их в «буржуазности», «мещанстве» и пр., а в конечном итоге весьма способствовали «глубокой управляемой мутации левых движений, отрыву этих движений от классической социальной базы» (28).
40 лет назад молодежи не нравилось образование, подавляющее личность. «Нет экзаменам», «забудь все, чему учили», «дважды два не четыре». Помните лозунги Парижской весны? Распишитесь в получении. «Свободная школа», в которой детей простонародья ничему не учат, чтобы ненароком не ущемить их личность. Прямо по завету рок-классиков: «Teacher, leave them kids alone» – «Учитель, оставь в покое детей» (29).
Уже ведь и «личность» младенца нельзя «подавлять», авторитарно навязывая ему время кормления или обратного процесса. Пусть ходит до 7 лет в памперсах. Но свободным человеком (хотя лично я не уверен, что человек в памперсах очень свободен).
Вот еще картинки Парижской весны. «Студентов бесило, что им навязывают явно ненужные предметы, явно устаревшие методики и явно выживших из ума (от старости) профессоров. Но в то же время в высшей школе оказались табуированы многие важнейшие проблемы современности – начиная от равноправия полов и кончая войной во Вьетнаме». Альтернатива – «"параллельные курсы", на которых в пику официальным профессорам с их официальной "наукой" читали курсы лекций приглашенные студентами выдающиеся специалисты из неуниверситетской (и даже неакадемической) среды, а иногда – и сами студенты, хорошо знавшие предмет (многие из этих студентов вскоре прославились как философы, социологи и т.п.)» (30). Узнаете? Слово «наука» в уничижительных кавычках. «Выдающиеся специалисты из неакадемической среды» (Резун-«Суворов», например, или «народные целители» с сушеными лопухами от всех болезней). Болтовня вместо реального знания – это аккурат то самое, что у нас при Б.Н.Ельцине назовут «гуманитаризацией образования».
Сегодня «в США ежегодно выпускаются около 7 с половиной тысяч радио-тележурналистов, тогда как на работу по профессии устраиваются только 700. Зато учиться было интересно и весело. А вот врачей и инженеров в некоторых областях у нас не хватает, и мы приглашаем компетентных и квалифицированных специалистов из-за границы» (31).

ЦВЕТОЧКИ И ЯГОДКИ К 40-ЛЕТИЮ «МОЛОДЕЖНОЙ РЕВОЛЮЦИИ» // Россия — 21. 2008. № 3, часть 1
gorgonopsia
Un 1960s Western Europe and USA were convulsed with youth riots. A fanciful mix of rock-n-roll, pacifism, anarchism, Maoism and exotic mystics slopped over streets. So called Paris spring became the peak of the movement. Flat 40 years passed since that time. Jubilee publications are written in romantic and nostalgic tones. Que faire? Picturesque and naïve “flower children” could not survive in stone jungles. Their idealism proved to be incompatible with harsh expedient laws of economics and politics. Some iconoclasts died, others “sold themselves to the bourgeoisie” and sit in European parliament. From the author’s point of view, many pillars of the contemporary global world order are realized slogans of the Paris spring. One would think what can the Russian Federation Ministry of education officials have in common with Paris students who marched out under slogans “Professors are out of date!” and “Two times two doesn’t equal four any more!” Meanwhile the orientation to “emancipation” of young people from “superfluous knowledge” lies at the basis of the contemporary so called ‘reform of education’. We confront a paradox: progressive (even too progressive) movement has turned into obscurantist reaction, while long-haired fighters for “total emancipation’ didn’t not lose at all and didn’t sell themselves. The social order which asserts itself nowadays in place of capitalism owes a lot to rioters of 1968. If one takes a look form this point of view one will see that finally they conquered hated bourgeois. However by God it would be better if they hadn’t done that…

Я помню мои первые тогдашние впечатления от Парижа, я шел по бульвару Cан-Мишель, и воздух был тяжелым от сладкого запаха слезоточивого газа. Тогда он впервые использовался полицией. Он, казалось, повисал на ветвях вязов. Как это ни парадоксально, но это был запах самой революции.
Улицы были переполнены, забиты, и было замечательное чувство карнавала, сопричастности, волнения детства, ожидания чуда. Вы ощущали, будто входите в целую новую эру. Будущее смотрело прямо на вас, и это полностью освобождало и полностью очеловечивало. Вы были частью целого. И это было похоже на поэзию.

Роджер Смит (1)

Массовые волнения, потрясшие Францию весной 1968 года, стали кульминацией «Молодежной революции», именуемой также «Революция Цветов» и другими красивыми словами, «похожими на поэзию». Что неудивительно, ведь в этой революции исключительную роль сыграли питомцы муз, образы значили намного больше, чем тезисы, а политические лидеры потерялись в тени эстетических (сравните: Даниэль Кон-Бендит и Джон Леннон (2).

Автобиографический пролог

Волна, как водится, с некоторым запозданием достигла нашего советского Отечества. И здесь породила рок-культуру, причудливый гибрид средневековой организации и электронной технологии.

И пусть разбит батюшка Царь-колокол –
Мы пришли с черными гитарами.
Ведь биг-бит, блюз и рок-н-ролл
Околдовали нас первыми ударами (3).

В это время я сам занимался организацией подпольных концертов и изготовлением соответствующего самиздата, магнитофонного и машинописного (журналов «Зеркало», «Ухо» и «Урлайт»). То, что ребята с гитарами разрушили Советский Союз, конечно же, преувеличение. Тем не менее горбачевская перестройка многим обязана рок-подполью с его «общими идейными установками: антибюрократизм, пацифизм, антитоталитаризм», – которые распространялись по стране через сетевые структуры. Но дело не только в идеологии. Опыт самоорганизации, приобретенный молодежью на подпольных концертах и в тех же сетевых структурах «магнитоиздата», пригодился в 1988–1989 годах массовому «демократическому движению» в политике (4).
Интересно, что советское рок-подполье воспринимало опыт Молодежной революции 60-х без особого энтузиазма. Под некоторыми оценками, в принципе, мог бы подписаться и официальный агитпроп. Вот характерная цитата из нелегального журнала «Ухо»:
«Протест против гнусности окружающего общества принимал форму эскапизма – бегства от действительности. "Бегите в себя, на Гаити, в костелы, в клозеты, в Египты…" Верно, они искали местечки каждый по себе и срывались в наркоту, в психоделическую музыку, в рев[олюционную] догматику типа маоистской, не имеющую с реальностью почти никаких точек соприкосновения. Баадер с дурой и лохматый гуру с цветочком – такие непохожие фигуры, но суть у них одна» (5).
Мы тогда полагали, что отечественный рок, вобравший в себя разнообразные местные традиции (вплоть до эпических), уже довольно далеко отстоит от западного прототипа. Всячески приветствовали сотрудничество с бардами, симфоническими и джазовыми музыкантами, фольклорными коллективами, а себя при этом почитали реалистами, «нормальными людьми» – в противовес нарочитой экзотике 60-х – и категорически не соглашались с определениями своей деятельности через возраст, моду или стиль. Какая «молодежная культура»? Боря Гребенщиков поет русские романсы. Их могут слушать бабушка и внучка с одинаковым удовольствием…
Последующие события – не только в области рок-музыки – показали, что не так уж далеко мы ушли от революционеров 68-го года с их любимыми лозунгами «Освобождение человека должно быть тотальным!» и «Запретите запрещать!». И не так самобытны, как нам хотелось бы…
Сегодняшняя Российская Федерация – составная часть глобального социального сверхорганизма. А в его анатомии, физиологии и психологии очень многое связано с наследием праздника непослушания – 1968. Значит, можно воспользоваться круглой датой и повнимательнее с этим наследием разобраться.

«Закавыка» поперек баррикады

«История человечества знала немало странных событий и удивительных завихрений. С течением временем все они получали какое-то объяснение, были втиснуты в рамки теории, классифицированы в умных книгах, одним словом, во всем этом была обнаружена какая-то общая логика, и путь человеческих существ – пусть с оговорками, пусть с натяжками – был признан целенаправленным движением к прогрессу и прочим щекочущим самолюбие вещам. И все же на гладком полотне истории оставалась одна досадная складка, можно сказать, неувязка, которая до сих пор не нашла никаких внятных, поддающихся этой самой общей логике, объяснений.
Эта закавыка не вписывается ни в какие рамки. Великая Революционная Волна 60-х…» (6).
Да простит меня уважаемая Мата Хари, но любая революция с трудом вписывается в рамки. На то она и революция. Тем не менее проходит время, и событие, которое изнутри представлялось чудесным «завихрением», занимает свое законное, то есть закономерное, место в истории.
Есть основания полагать, что Молодежная революция – последняя волна капиталистической «эмансипации».
Капитализм предоставил отдельному человеку намного больше возможностей для выбора, чем любое докапиталистическое (традиционное) общество. Капитализм обособил личность – не только аристократа или жреца, но и того, кто копошился у них под ногами в презренной заботе о хлебе насущном. Вспомним классический памятник общественной мысли ХIХ столетия, который люди моего поколения еще изучали в школе. «Буржуазия, повсюду, где она достигла господства, разрушила все феодальные, патриархальные, идиллические отношения. Безжалостно разорвала она пестрые феодальные путы, привязывавшие человека к его "естественным повелителям", и не оставила между людьми никакой другой связи, кроме голого интереса, бессердечного "чистогана"… Все застывшие, покрывшиеся ржавчиной отношения, вместе с сопутствующими им, веками освященными представлениями и воззрениями, разрушаются, все возникающие вновь оказываются устарелыми, прежде чем успевают окостенеть. Все сословное и застойное исчезает, все священное оскверняется, и люди приходят, наконец, к необходимости взглянуть трезвыми глазами на свое жизненное положение и свои взаимные отношения» (7). Авторам «Манифеста», как и авторам Евангелий, несимпатичен «бессердечный чистоган». Но, втягиваясь в отношения купли-продажи, человек волей-неволей приучается осознавать свой обособленный интерес. И себя самого – как самостоятельное действующее лицо, а не частицу клана, общины, конфессии.
Даже тот, кому нечего было продать, кроме собственной рабочей силы, участвовал в товарно-денежных отношениях. Конечно, отношения батрака с помещиком очень не похожи на ту идеальную абстракцию: договор свободных и равноправных партнеров «при взаимном непротивлении сторон», которую изучает гражданское право. Но, даже склоняя голову перед хозяйским самодурством, наемный работник учился понимать, что условия могли быть и иными, что они продиктованы соотношением сил, а не какой-нибудь мистической «тайной послушания во имя спасения души».
Естественно, речь идет о тенденции, об исторической перспективе, а не о тумблере где-то в коре больших полушарий, который автоматически переключается: «воля» – «неволя». В благоприятных обстоятельствах вчерашние крепостные быстро осознают себя людьми, равными хозяину, в неблагоприятных – этот процесс затягивается на много поколений. А бывает и так, что люди, вроде бы освоившие «дары свободы», сами по доброй воле просятся под господскую плеть, да еще и голосуют за нее на выборах (как в Германии начала 30-х годов).
Тем не менее история капитализма с высоты ангельского полета есть история последовательной эмансипации (т.е. уравнивания в правах) все новых и новых категорий людей второго (третьего, четвертого и т.д.) сорта по мере того, как они осознавали себя просто людьми, не хуже других. На протяжении Нового времени этот путь прошли низшие сословия, разнообразные инородцы и иноверцы (сначала христиане негосударственного исповедания, а потом, с большим отрывом, представители других религий), люди с недостаточно «белой» кожей, наконец, женщины. Читайте К.С.Льюиса: вы увидите, что интеллигентному британскому христианину легче было смириться с равноправием африканцев или индусов, но не собственной жены. «Никакого равенства нет. Послушание и смирение необходимы в семейной жизни» (8). Кампания за гражданские права растянулась на полтысячелетия, и каждый успех возбуждал в обделенных революционный энтузиазм: а мы чем хуже? Если католикам можно, почему мормонам (или иудеям) нельзя?
Это объективный процесс, связанный с особенностями производства (и эксплуатации) при капитализме и с общим прогрессом цивилизации, который все-таки происходит мало-помалу, несмотря на все противоречия и временные отступления. И втягивает в свое течение даже тех, кто не верит ни в какой прогресс.
Однако исторические закономерности (в отличие от физических или химических) реализуются не самопроизвольно, а усилиями живых людей. Вчерашние «лишенцы» становились гражданами, поскольку отстаивали свои права. Отнюдь не евангельская проповедь, а только угроза коммунарского штыка (и печальный опыт несговорчивых братьев по классу) могла отвлечь европейскую капиталистическую элиту от ее повседневных забот – биржевой игры, балов и дележа колоний – в сторону общечеловеческих ценностей. А «малые» получали шанс на признание за каждым его элементарных прав только «сгрудившись в партию» (в Коммуну, в профсоюз, Народный фронт и т.д.).
Наконец, в середине ХХ века дошла очередь до несовершеннолетних – и по этой причине неполноправных.
Вот он – рубеж. Как только гражданские права получают все, кто хотя бы теоретически способен ими воспользоваться, освобождать и уравнивать становится некого. Тогда происходит метаморфоза. Под простреленным знаменем Лильборна и Гарибальди разворачивается борьба за «права» извращенцев, торговцев наркотиками и бродячих собак. Добившись в этом успеха, то есть приравняв человека и гражданина к бродячей собаке, мы полностью обесцениваем демократические завоевания предыдущих поколений.
Необъяснимая «заковыристость» Молодежной революции – именно оттого, что исторический рубеж проходит не перед ней, и не после, и не по линии фронта, а прямо поперек парижских баррикад 1968 года. Она сама и есть метаморфоза освободительного движения в нечто прямо противоположное.
Однако не будем забегать вперед.
Численность учащейся молодежи в развитых странах возрастала по мере демократизации образования. Соответственно, в студенческих и даже школьных коллективах формировались представления о собственных интересах и правах. Изначально – вполне рациональные. Взрослые говорят: «не доросли», но где та линейка, по которой они считают? Почему пожилой алкоголик, давно пропивший последние мозги, имеет больше прав, чем старшеклассник – призер международных олимпиад по физике? Говорят: «вы еще учитесь», но разве учиться 10 часов в день той же физике или медицине легче, чем перекладывать бумажки в офисе? Молодых людей волновали такие проблемы, как плата за обучение, перспективы трудоустройства, участие в университетском самоуправлении и в большой политике страны. Вот с чего начинались осенью 1967 года студенческие волнения в Нантере, городе-спутнике Парижа. «В начале учебного года проявилось давно копившееся недовольство студентов – недовольство жестким дисциплинарным уставом в студенческих городках, переполненностью аудиторий, бесправием студентов перед администрацией и профессорами, отказом властей допустить студентов до участия в управлении делами в высшей школе» (9). Вполне рациональны были и политические требования. Молодежи (и не только ей) не нравились колониальные войны, особенно та бесконечная бойня в Индокитае, которую начала Франция и продолжали Соединенные Штаты. Особенно не хотелось оплачивать геополитические игры собственной кровью.
К «делам королей» удалось подверстать бытовые трагедии, которые омрачали произрастание «цветов жизни» в теплом семейном кругу. Какой длины должны быть волосы и какой расцветки маечка? Тварь я дрожащая или в субботу вечером имею право на танцы с девочками (мальчиками) под ту (а не другую) музыку? Значение этих проблем, конечно, не стоит преувеличивать. Но, с другой стороны, не надо забывать, что в послевоенной Европе были еще широко распространены телесные наказания и самый грубый диктат главы семьи по отношению к жене и детям. То, что дела семейные удалось, со всеми смешными и глупыми перегибами, но все-таки вписать в правовое поле, реальное достижение цивилизации.
Далее. На собственно молодежные проблемы наслоились претензии к «репрессивному обществу» со стороны разнообразных меньшинств. Претензии могли быть обоснованными, инерционными (отомстим королеве Елизавете за бесчинства Кромвеля в Ирландии) и просто бредовыми. Они могли трансформироваться по ходу дела, как то произошло в Америке с движением за расовое равноправие, которое как раз во второй половине 60-х перерождается в черный расизм, зеркальное отражение Ку-Клукс-Клана. Сначала «юные бунтари… создали SNCC (10). Тысячи белых студентов вместе с черными однокурсниками участвовали в Sitin-ax: заходили в кафе, где "только для белых", и настырно сидели целый день, требуя, чтобы их друзей обслужили». А кончилось тем, что под лозунгом «Black Power!» «из SNCC исключили всех белых, в том числе и основателей. Для многих из них SNCC был делом жизни…» (Николай Сосновский (11).
Как же удалось все это совместить: расистов с хиппи, «пацифик» с бомбой, университетскую аудиторию с уголовной блатхатой? Что общего у ленинградского студента-математика с боевиком ИРА?

Каменный соавтор. Часть 2.
gorgonopsia
Как правильно поставить Эсхила? Восстановить рабовладельческий строй.
Автора могли бы упрекнуть в том, что он пытается ограничить свободу творческой интерпретации исторической достоверностью – загнать театральную труппу в конкретный зал музея, где представлена эпоха, подарившая нам то или иное классическое произведение.
Но наука и искусства – разные формы общественного сознания. Художественная правда не может (и не должна) дублировать научную истину. Конечно, понятия «исторический роман», «исторический фильм» стали привычными, однако следует помнить, что они составлены из взаимоисключающих слов. Автор романа, будь он исторический или фантастический, всё равно придаёт героям черты своих современников – ведь у него нет (и не может быть) другого опыта общения с людьми. Смешно предъявлять Андрею Тарковскому претензии по поводу того, что его иконописец Андрей Рублёв напоминает советского интеллигента 70-х годов прошлого столетия (28). Спартак Р. Джованьоли - тоже итальянский интеллигент века Х1Х в большей степени, нежели античный раб. А роман у Джованьоли получился замечательный. Если бы современный писатель взялся за книгу, например, о Киевской Руси и всерьёз поставил себе целью воссоздание исторически достоверного быта и психологии «мужей» Х1 века, ему пришлось бы заняться… фальсификацией древнерусских литературных памятников. Сомневаюсь, что такая работа имеет большую научную ценность, а читателей у неё будет не больше, чем у любого профессионального издания, в котором специалисты публикуют настоящие источники из архивов.
Что значит: поставить Эсхила в строгом соответствии с авторским замыслом? Придётся восстанавливать Дионисии. И пробуждать в населении искреннюю веру в олимпийских богов. Кстати, на фоне общего «Духовного Возрождения», охватившего Россию, это не так уж и утопично; при равноценном обосновании в Афродиту и Гелиоса верить всё-таки приятнее, чем в Николая Романова с Иоанном Кронштадтским.
Если же говорить серьёзно, то к художественным произведениям невозможно (и не нужно) применять те критерии точности и достоверности, по которым оценивают монографии. Скорее речь должна идти о соблюдении некоторых правил. Назовём их правилами хорошего тона. Правила эти, естественно, формулируются по-разному применительно к сказке, населённой условно-средневековыми принцами и принцессами, - и к кинофильму о войне, в котором авторы называют точные даты сражений и дают героям подлинные исторические имена.
В этой связи показательно отношение к художественным произведениям на темы истории такого строгого источниковеда – архивиста, каким был академик С.Б. Веселовский. Не питая никаких иллюзий по поводу «фантастики произвольных психологических характеристик» (29), он, тем не менее, высоко оценивал роман «Князь Серебряный» – на том основании, что А.К. Толстой работал на уровне доступной ему исторической науки, то есть честно. С другой стороны, С.Б. Веселовский чрезвычайно резко (настолько, насколько позволяли его академические манеры) отзывался о «некультурных» деятелях культуры, которые сознательно перевирали общеизвестные факты истории ХУ1 века, чтобы обслужить сталинский идеологический заказ – представить опричников «прогрессивным войском», а Ивана Грозного – благодетелем России (30).
Таким образом, уважение к истории (то есть к людям, которые жили, работали и страдали до нас) – проявление нормальной человеческой порядочности.
У меня в архиве хранится копия письма, направленного в начале 80-х гг. моим учителем В.Б. Кобриным в «Литературную газету» – в ответ на публикацию «приключенческого» романа о Киевской Руси. Возмущение известного учёного-медиевиста вызвали не исторические ошибки сами по себе, а сочетание дремучего невежества в истории со вполне определённой политической конъюнктурой: на страницах романа тайные агенты хазар- иудаистов плели против русского народа бесконечные заговоры.
Заметьте: я не называю имени романиста, ныне справедливо забытого. Вряд ли кому сегодня придёт в голову инсценировать его беллетристику, разве что в виде фарса…
А, собственно, почему? Почему одни произведения литературы и искусства остаются архивными источниками для узких специалистов, а к другим человечество возвращается вновь и вновь, да так, что интерпретация седой, казалось бы, безнадежно далёкой от нас архаики вдруг привлекает внимание многомиллионных аудиторий?

Между временным и вечным.
Культура в широком понимании есть «общезначимый опыт жизнедеятельности людей» (31). Произведения искусства, в которых запечатлён художественно-образный опыт освоения мира, составляют неотъемлемую часть культуры, они так же важны для человечества, как и научные знания.
Но научные знания объективны, они «не содержат в себе интересов». А искусство по определению эмоционально, «художественная правда включает в себя авторскую оценку изображаемого, следовательно, неизбежно выражает определённый интерес» (32). Казалось бы, по мере того, как авторские оценки и интересы теряются в «тумане холодного прошлого», и само произведение будет безнадёжно от нас отдаляться. Ну, не могут же современные образованные люди всерьёз принимать пророчества пифии или определять достоинства людей знатностью их происхождения! Не могут. И не принимают. Сегодняшний Эдип не спрашивает совета у пифии. По поводу распределения власти и собственности в Фивах он принимает вполне рациональные решения, просчитанные на компьютере. А потом идёт в театр и аплодирует спектаклю, в котором сбываются пророчества, и боги спешат на помощь своим потомкам. «Устаревшие» произведения искусства по-прежнему имеют успех. И будут иметь. Не исключено, что экипажи звездолётов увидят их на торжествах, посвящённых благополучному возвращению из системы альфа Центавра.
Как соотносятся и сосуществуют в художественном наследии «вечное» и исторически преходящее – проблема, которую профессора Г. И. Куницын исследовал в монографии «Общечеловеческое в литературе». К сожалению, на работы этого замечательного культуролога (33) в последнее время не слишком часто ссылаются, идеологическая мода вынесла на поверхность другие имена и, прости господи, «дискурсы».
«…Только художественная правдивость («правда – красота», как называл её болгарский учёный Т. Павлов) делает искусство общечеловеческим… Искусство, будучи художественно-образным отображением действительности (и отличаясь многозначностью, равной многозначности действительности), обладает объективной ценностью для разных классов и для многих поколений. Если это искусство высокое – оно не умирает вместе с вызвавшим его к жизни классом… У него «две жизни» – одна для современников, другая для потомков. У бездарных и конъюнктурных произведений только одна жизнь… Искусство погибает, если приспособление становится авторской целью. Истина эта не перестаёт быть истиной оттого, что искусство погибает в большинстве случаев, поскольку в каждую данную эпоху существования классового общества бесчисленное множество произведений, – даже если они воздействуют на современников – в значительной степени отражает «предрассудки масс» (Энгельс). Самим мировым временем отбираются для бессмертия творения, которые при появлении не всегда могут стяжать себе славу, но только они – вечная правда, истина, красота. Ироничная и беспощадная история, по слову Энгельса, «великая поэтесса», вершит суд посредством того, что окропляет жемчужины изящного искусства живой водой признания. Что особенно прекрасно – она противопоставляет их сегодняшним однодневкам все сразу. Тем даётся верный ориентир нынешним художникам. Вносят и они свою скромную лепту в сокровищницу художественного бессмертия» (34, выделено автором монографии).
Важнейшая для Г.И. Куницына идея – глубинное родство, объединяющее разные проявления духовной культуры человечества: «человек по натуре учёный, художник, практик – преобразователь в одно и то же время» (35). Конечно, те знания, которые добывает учёный, носят объективный характер. То есть лежат, вроде бы, вне сферы этических оценок. Однако научная методология – то, что определяет характер и смысл исследовательского творчества - неотделима от этики. Выражение «честный учёный» тавтологично, потому что учёный нечестный называется уже не учёным, а фальсификатором. Как писал В.Б. Кобрин, «плохой человек» - тот, кто «не любит людей» – «не в состоянии бескорыстно служить истине» (36). Парадокс: добросовестное научное исследование не исчерпывается авторской концепцией: читатели вправе делать из него самостоятельные выводы, автором не предусмотренные, а то и вовсе чуждые его субъективным пристрастиям, от которых исследователь не свободен, как и всякий живой человек. Тенденциозности избежать невозможно. Принципиально другое: чтобы ради своих пристрастий учёный не прибегал к сознательной фальсификации фактов или взглядов, высказанных оппонентами. То есть не переставал быть учёным. Схожая ситуация наблюдается в искусстве. Произведение, которое исчерпывается концепцией, - это агитка, однодневка. Высокое искусство неизбежно перерастает взгляды своего создателя (порождённые конкретной эпохой) и становится общечеловеческим достоянием в той мере, в какой сам его автор является талантливым и честным художником. Если бы автор «Венецианского купца» просто разложил по ролям «предрассудки масс», его произведение разделило бы судьбу бесчисленных злобных памфлетов, сочинённых в то время католиками против протестантов, протестантами против католиков, мусульманами против христиан и т.п. Но, будучи настоящим художником, он написал ещё и знаменитый монолог, а тем самым вольно или невольно наносил сокрушительный удар по тем представлениям, которые господствовали в его эпоху. В данном случае уже не принципиально, насколько сам Шекспир разделял эти представления. Не важно и то, что зрители - современники, скорее всего, воспринимали монолог Шейлока как комический, и на слова «Я еврей. Да разве у еврея нет глаз!» отвечали смехом (см. замечательное исследование Сергея Островского «Образ еврея на елизаветинской сцене» (37). Важно другое: для потомков открывались возможности гуманистической, общечеловеческой интерпретации «Венецианского купца». Иными словами, произведение получало «вторую жизнь». Сказанное не отменяет того очевидного факта, что идеология национально –религиозной нетерпимости не просто представлена в пьесе – она фактически определяет развитие сюжета. Поэтому режиссёр – гуманист столкнётся с исключительными, трудно преодолимыми трудностями в работе над «Венецианским купцом». А люди противоположных взглядов (расистских, антисемитских) до сих пор могут использовать это произведение Шекспира в своих интересах, примером чему является недавняя постановка «Венецианского купца» румынским режиссером Андреем Щербаном в «Комеди Франсез» - где омерзительный еврей «ругается русским матом…, пускает слюни и мочится… Как порадовался бы Штрайхер, а заодно и Гитлер, окажись они зрителями этого действа» (38). Но для полной объективности отметим и то, что романтическая интерпретация образа Шейлока обессмертила Эдмунда Кина как крупнейшего художника английской сцены. А постановка Щербана оставит след в истории исключительно как источник, по которому специалисты смогут судить о нравственном и интеллектуальном уровне современной европейской «либерастии».
Интерпретаторы тоже бывают разные. Один копошится в предрассудках. Другой становится подлинным соавтором классика и вместе с ним прорывается в то «царство свободы», о котором писал Г.И. Куницын:
«Длительный процесс постижения людьми своего собственного назначения на земле и в космосе заканчивается осознанием уже каждым человеком себя личностью, пониманием того, что он – часть мыслящего и одухотворённо чувствующего «слоя» мироздания. Поэтому целью познания становится истина, сутью действия – добро, обликом всех жизнепроявлений – красота.
Великое искусство предыдущих эпох, разумеется, по-своему угадывало именно такой смысл бытия» (39).

«Вторая жизнь» классики.
Классическое произведение бывает устроено очень сложно, как настоящая историко-культурная головоломка, в которой не просто сочетаются, но переплетены временное – и вечное, высокое – и низкое, конъюнктурное – и общечеловеческое, субъективное (то, что хотел сказать уважаемый автор) – и то, что он на самом деле сказал. На мой взгляд, такие узлы плохо поддаются рубящим решениям: «Мол, я так вижу – и всё!». Режиссерские победы над автором (и над его эпохой) редко бывают по-настоящему убедительны. Образуются логические зазоры, через которые из спектакля ненароком выпадает смысл. Конечно, для публики, которая смотрит на сцену как в голливудскую афишу коза, не очень важны проблемы типа: а с чего это герой в третьем акте вдруг стал совершенно не похож на самого себя во втором? Но в театр, как мы уже выяснили, ходят в основном люди культурные. Им нужно не просто «развлечься» согласно стоимости билета, но ещё и понимать, что перед ними разыгрывается.
Автор этих строк не собирается поучать уважаемых профессионалов, просто обращает внимание на некоторые ловушки, которые сама история скрывает в хрестоматийных текстах, между словами, которые, как нам кажется, «все и так понимают». Мы уже неоднократно приводили в пример пьесу Шекспира «Венецианский купец». Возьмём другое его выдающееся произведение – «Ричарда 111». Вопрос: зачем было Ричарду убивать своих племянников? Современники Шекспира прекрасно понимали мотив, рациональный как «Мойте руки перед едой». Легитимность власти в то время определялась «кровью». В известном справочнике по королевским родословным Европы имеется специальная таблица: «Истребление Плантагенетов при Тюдорах» - речь идет о том, что новая власть, установившаяся как раз с победой Ричмонда над злым Ричардом, методично и безжалостно истребляла собственную родню (40). Но в современной России никому не приходит в голову убивать внуков Брежнева или Ельцина за их «царское» происхождение. И причина не только в общем прогрессе нравов (который можно было бы и оспорить), но прежде всего в том, что сегодня по-иному определяется легитимность власти. Если мы ставим «Ричарда 111» как костюмную историческую драму, этих изменений можно не учитывать. Люди ХУ века действуют так, как им положено. А если переносим действие в ХХ век? Тогда невезучий Ричард (чья виновность в детоубийстве остаётся для историков под вопросом, как и Бориса Годунова в «угличском деле») должен предстать перед зрителями не просто фашистским диктатором, совершающим преступления ради власти, но маньяком, которому нравится убивать - всё равно кого и зачем.
Как ни странно, самые большие трудности при создании эмоциональной убедительной (и внутренне непротиворечивой) версии старинной драмы связаны всё-таки не с политикой, а с семейными отношениями, с сугубо частными (на наш современный взгляд) конфликтами между мужчиной и женщиной. Нынешним школьникам кажется, что компьютеры были всегда. Тем, кто постарше, непонятно, как можно было жить без электричества. Видимо, не лишним будет напомнить и о том, что только в ХХ столетии европейская культура официально признала за женщинами гражданские права. Иными словами, признала их людьми. На памяти ныне живущих поколений произошло отмирание патриархальной семьи, в которой женщина была принадлежностью своего мужа.
А классическая древнегреческая драматургия фиксирует появление этого института, приветствует его и оправдывает. Если помните, именно с Электры и Ореста мы начали разговор. Убийство героем собственной матери невозможно понять вне контекста эпохи: «драматическое изображение борьбы между гибнущим материнским правом и возникающим в героическую эпоху и одерживающим победу отцовским правом» (41). Честно говоря, я не вижу, каким способом современный режиссер мог бы выскочить за рамки «страны и эпохи» и придать поступкам Ореста общечеловеческую ценность и убедительность. Если появится такой гений – готов его приветствовать как нового Эсхила или Софокла.
Также мы упоминали «Укрощение строптивой». С трудом представляю себе культурную театральную аудиторию (между прочим, наполовину состоящую из прекрасного пола), которая будет искренне веселиться по поводу того, как ловко поставили на место женщину, возомнившую себя человеком. Поэтому в некоторых постановках весёлая комедия оборачивается драмой о праве на свободу и человеческое достоинство. Таким был спектакль «Строптивая» американского режиссёра Чарльза Меровица (42). Другой вариант решения той же проблемы предложил Алексей Попов (см. выше). В любом случае мы имеем радикальную переработку изначального (и общепринятого в течение столетий) смысла произведения.
В трагедии Шекспира «Отелло» герой раскаивается в том, что из ревности убил свою жену, но раскаивается он, как Иван Грозный, не столько в самом душегубстве, сколько в ошибке, при этом допущенной. Если бы Яго говорил правду, убийство Дездемоны стало бы актом справедливости, по крайней мере, простительным грехом, превышением пределов необходимой обороны своей чести и собственности. Именно по таким нормам до сих пор живут некоторые отсталые государства (в частности, мусульманские). Читатель может возразить: разве в России мужья не убивают жён? Да и в Западной Европе такое случается. Вопрос: какие мужья? В цивилизованных странах это, как правило, совершенно определённый контингент: алкогольные и наркотические деграданты, тяжёлые психопаты.
Оставим в покое крайности идеологического феминизма – есть повседневная реальность, которая определяет эмоциональную реакцию аудитории на те или иные поступки героев. Реальность за 400 лет изменилась. Брак давно уже не рассматривается как религиозный союз до гроба, миллионы людей женятся, разводятся, вступают во внебрачные отношения и снова создают семью, женщины самостоятельно выходят на работу и зарабатывают столько же, а то и побольше, чем их спутники жизни. В подавляющем большинстве случаев все эти отношения регулируются без кинжала и удавки. Конечно, в жизни, тем более в литературе, бывает всякое. Мы можем с интересом следить за злоключениями психопата. Даже (при наличии соответствующего образования) понять душевные страдания каннибала, который по ошибке съел не того, кого надо было съесть, тем самым нарушил табу и навсегда опорочил родное племя перед богами. Но это будет всё-таки взгляд со стороны. Искреннее сопереживание требует отождествления себя с героем. Боюсь, что в случае «Отелло» это будет год от года всё сложнее.
Если, опять же, не найдётся гений, который повернёт всю историю венецианского мавра каким-то способом, слишком изощрённым и непредсказуемым для рационального мышления автора этих строк.
Схожая коллизия – с куда более современным, каких-нибудь полтора столетия от роду, произведением А.Н. Островского «Гроза». Учителя литературы устали воевать с вундеркиндами, которые упорно не хотят признавать в героине «луч света в тёмном царстве». Из их оценок самая мягкая – «несчастная дурочка». И ведь школьников можно понять. Если не учитывать исторического контекста (ничто, мол, принципиально не изменилось под Луною!), то трагедия Катерины сводится к тому, что замужняя женщина влюбилась в другого мужчину и поссорилась со свекровью. Ну и что? Из-за чего тут топиться? «Надо пойти и развестись», - скажет любой семиклассник. Но в том-то и дело, что во времена Островского и в той среде, которую он описывает, это было практически невозможно. Иными словами, для России 1859 года трагедия Катерины так же реальна как русский мороз. Но передать её современному зрителю можно только «в собственном соку» – в историческом контексте. Любая модернизация потребует радикального пересмотра центрального женского образа. Конечно, и наше время хватает дурочек, запутавшихся в мужчинах и в мистической белиберде. К такой женщине нетрудно пробудить жалость, как к собачке Муму. Вопрос - годится ли она в героини?

Бесы и ангелы на любой вкус.
Порою обстоятельства складываются таким образом, что какое-то классическое произведение вдруг приобретает убийственную актуальность, стократ превосходящую всё, на что способны вульгарные документалисты. А другое, не менее талантливое, временно уходит в тень.
Сергей Женовач лишний раз подтвердил свою репутацию не просто очень одарённого, но чуткого к истории режиссёра, выбрав для постановки во МХАТе «Дни Турбиных» – драму интеллигентных людей, переживших гибель родной страны. Спустя 70 лет географическая катастрофа повторилась – не точь-в-точь (ибо невозможно дважды войти в одну и ту же реку), но с достаточной мерой сходства, чтобы театральная аудитория могла отождествить себя с прадедушками. Заметим, что и гиньоль национал – сепаратизма узнаваем в филологических подробностях («он, изволите ли видеть, разучился говорить по-русски с ноября прошлого года») и карьерных персоналиях. В 1918 г. царский генерал-лейтенант суетливо переодевался в «гетмана всея Украины», в 1991 г. секретарь ЦК КПУ поднимал над «Городом» бандеровский флаг.
Брехтовская Мамаша Кураж тоже оказалась нашей современницей. Она пытается выжить и спасти своих детей в «бывшей» стране – в Германии, разорённой и разодранной в феодальные клочья. Режиссёр Адольф Шапиро, поставивший пьесу Брехта в театре СамАрт, очень точно расставляет акценты, не осуждая главную героиню, а пробуждая к ней сочувствие, как к одной из жертв политического Молоха. Современные дети мамаши Кураж проливали свою и чужую кровь на берегах Терека, Днестра и Пянджа, поднимали на собственном горбу турецкую экономику, а теперь они же в грязи и нищете строят образцовую капиталистическую Москву, радуя новых ставрогиных дешевизной прислуги…
В советское время опасно актуальным считался роман «Бесы». Как известно, Ф.М. Достоевского вдохновило на написание этого романа уголовное дело С.Г. Нечаева, который и стал прототипом главного «беса» - Петра Верховенского. «Бесовство» этого персонажа состоит в том, что из лозунгов справедливости, альтруизма и самопожертвования он строит идеологический фундамент концлагеря, то есть сталинизма, полпотовщины и прочего, что Фёдор Михайлович из Х1Х века провидчески разглядел в ХХ-ом. Таково общее мнение, в принципе, недалёкое от истины. Но «Второй мир» со всеми своими пороками (а также и с некоторыми достоинствами) рухнул у нас на глазах. Современные бесы – другие. Они уже не утруждают себя мимикрией. Никаких нравственных ценностей для них не существует в принципе - ни славного прошлого, ни светлого будущего. Скотство не оправдывается, а провозглашается, символом прогресса становится куча дерьма в самом прямом, сантехническом значении слова. Я не собираюсь вдаваться в дискуссии, кто более матери истории ценен – автор «Катехизиса революционера» С.Г. Нечаев или тот «писатель», которого Эймунтас Някрошюс собрался ставить в Большом театре. Видимо, оба хороши. Но Нечаев для нашего времени не характерен. Может быть, лет через 50 исторический маятник качнётся в обратную сторону, к муравьиному коллективизму, и тогда бесы – оборотни снова окажутся в цене. Но не сегодня (43).
А началом нового тысячелетия востребован другой дореволюционный автор, Ф.К. Сологуб со своим «бесом» по имени Ардальон Передонов. МХАТовский спектакль «Учитель словесности» режиссёра Николая Шейко – весьма убедительный художественный ответ на «Венценосную семью» и подобную конъюнктурную продукцию (включая сочинения моих коллег-историков), в которой царская Россия предстаёт потерянным раем. И в романе, и в пьесе подчёркивается, что омерзительное сумасшествие Передонова – не частный медицинский факт, а свидетельство глубокого разложения системы. «Директор: Запрос об отстранении Передонова от педагогической деятельности давно уже направлен по начальству. И даже ответ получен. Пока – отрицательный. Рекомендовано погодить. Не один Ардальон Борисыч у нас такой» (44). Ардальон Передонов, Василий Розанов, Борис Парамонов… Наши учителя словесности, да и нравственности заодно.
Впрочем, в современные ассоциации можно и заиграться, как Юрий Ерёмин с «Последней жертвой» во МХАТе им. Чехова. А.Н. Островского там подредактировали, превратив Флора Федулыча из купца в промышленника, который не просто делает деньги, но вкладывает их в научно-технический прогресс. Жаль, что модернизация не была доведена до логического завершения – до торжественного вступления героя в партию «Единая Россия». Тем не менее, «Художественный театр сделал большое дело. Сыграть честного и хорошего дельца, совершенно равнодушного к «стану погибающих» и от этого не становящегося хуже, есть, если угодно, актуальнейших из социальных заказов нового российского времени» (А. Соколянский (45).
Этим оптимистичным заявлением можно завершить наш историко-театральный обзор.

Конечно, мир современных интерпретаций классики бесконечно разнообразен. В статье намечены только основные тенденции. Если какие-то оценки покажутся спорными, автор был бы рад возражениям по существу, тем более, что на сцену он смотрел всё-таки под очень специфическим углом зрения – историческим и социологическим, а не собственно театральным.
Но один вывод, по-моему, разногласий не вызовет. Создать спектакль по классическому произведению – тяжёлый труд, который требует не только таланта, но и глубоких знаний. Это, по крайней мере, не легче, чем написать новую пьесу и самому её поставить.

Илья Смирнов.









(1) Из «пьесы», опубликованной недавно журналом «Театр» и посвящённой, извините, фельдмаршалу Миниху. // Театр, 2003, № 4, с. 170.
(2) Стеблин – Каменский М.И. Мир саги. Л., Наука, 1971, с. 117 и далее.
(3) Бояджиев Г. От Софокла до Брехта за сорок театральных вечеров. М, Просвещение, 1988, с. 26.
(4) См.: Грейвс Р. Мифы Древней Греции. М, Прогресс, 1992, с. 312.
(5) Бояджиев Г. Цит. соч., с. 94.
(6) Термин, заимствованный гг. «культурологами» из воровского жаргона, в настоящее время применяется к самой примитивной разновидности юмора. Примеры см. чуть ниже в связи с творчеством режиссера Шамирова..
(7) Одно из значений слова «dock» - скамья подсудимых (Англо-русский словарь В. К. Мюллера, Русский язык, 1982, с. 225).
(8) http://www.russ.ru/culture/podmostki/20030228_bogda.html
http://inout.ru/?action=pv&id=210108
(9) Тимашева М. Без названия. // Петербургский театральный журнал, № 23, с. 23.
(10) Песочинский Н. Гоголь della notte. Там же, с. 22.
(11) Никифорова В. http://inout.ru/?action=pv&id=210108
(12) Нинка – витаминка. // Московский комсомолец, 15.05. 2004.
(13) Газета, 9.12.2003, с. 15.
(14) Годер Д. Диабетус с Гепатитусом зажигают - http://russ.ru/culture/podmostki/20040507_dg.html
(15) Зайонц М. Пришедшие вместе. // Итоги, 25.02.2003. http://www.itogi.ru/paper2003.nsf/Article/Itogi_2003_02_25_11_5238.html
(16) См. Смирнов И. Либерастия. Гл. 12. Полимундия или «что воля, что неволя - все равно...» http://www.screen.ru/Smirnov/12.htm
(17) Филиппов А. Катарсис по-польски. // Известия, 19.11.2003.
(18) Минц Н. Кин. Театральная энциклопедия, т. 3, М, Советская энциклопедия, 1964, с. 25.
(19) Коган П.С. Очерки по истории западно-европейского театра. Academia, 1934, c. 132 – 133
(20) Филиппов А. Семеро святых и Хэллоуин. // Известия, 16.11.2003.
(21) Шимадина М. Чайкам на смех. // Коммерсант, 17.05.2004.
(22) Заславский Г. Всё то. // Независимая газета, 17.05.2004; Соколянский А. Притяжение бездарности. // Время новостей, 17.05. 2004; Шимадина М. Цит. соч. Интересно, что рецензенты, оценивая спектакль А. Кончаловского по-разному, отмечают в нём, в сущности, одни и те же характерные черты. См. также: http://www.smotr.ru/2003/2003/_mossovet_chaika.htm
(23) Соломонов А. Немцы открыли дачный сезон. // Известия, 15.05.2004.
(24) Ситковский Гл. Серебренников победил Горького. // Газета, 11.03.2004. В “Коллективном сознательном” (Театр, 2003, № 1-2) параграф о Серебренникове заканчивается таким вопросом к критикам: интересно, хороши ли будут спектакли, поставленные этим режиссёром по нормальным пьесам? И вот поступают ответы.
(25) Должанский Р. Над Шекспиром не горбатились. // Коммерсант, 8.05.2004.
(26) См., например: Рагозин Л. Шекспир, водка, Колыма. http://news.bbc.co.uk/hi/russian/entertainment/newsid_2976000/2976402.stm
(27) Дживилегов А., Бояджиев Г. История Западноевропейского театра от возникновения до 1789 г. М-Л, Искусство, 1941, с. 244.
(28) См.: Круг чтения. История страны, история кино. // Театр, 2004, № 1, с. 134.
(29) Веселовский С.Б. Исследования по истории опричнины. М, Издательство Академии Наук, 1963, с. 97.
(30) Подробнее см.: Смирнов И. Приобретение навеки. // Знание- сила, 1987, № 9.
(31) Семёнов Ю.И. Философия истории. М. Старый сад, 1999, с. 32.
(32) Куницын Г.И. Общечеловеческое в литературе. М, Советский писатель, 1980, с. 473.
(33) Под «культурологией» имеется в виду научное исследование явлений культуры (в первую очередь, художественной) в историческом контексте.
(34) Куницын Г.И. Цит. соч., с. 472 – 476.
(35) Там же, с. 531.
(36) Кобрин В.Б. Кому ты опасен, историк? М, Московский рабочий, 1992, с. 190.
(37) Островский С. Образ еврея на елизаветинской сцене. // Театр, 1992, № 10, с. 148 – 149.
(38) Кушниров М. Венецианский еврей кроет русским матом. // Известия, 5.11.2002.
(39) Куницын Г. И. Цит. соч., с. 562 – 563.
(40) Louda J., Maclagan M. Lines of succession. Aventinum, 1995, p. 26.
(41) История греческой литературы. Том 1. М-Л., Издательство Академии наук, 1946, с. 318.
(42) Информация о постановках “Укрощения строптивой” за рубежом любезно предоставлена Валентиной Ряполовой.
(43) А может быть, время просто по-иному расставляет акценты в произведении? И Александр Гордон, поставивший в Школе современной пьесы «телевизионную» версию романа, правильно выбрал центральный персонаж для своего «ток –шоу» на тему «Почему покончил с собой Ставрогин?»
(44) Семеновский В. Тварь (учитель словесности). // Театр, 2004, № 1, с. 157.
К сожалению, в спектакле социальная сатира с жёстким и последовательным разоблачением «передоновщины» оказывается несколько размыта (как именно и в каких эпизодах – отдельный вопрос для отдельной статьи), отчего у некоторых зрителей возникает совершенно невероятное, на мой взгляд, впечатление: что сологубовский «учитель словесности» - «существо обаятельное» (Павлова Т. Менеджмент и его последствия. www.russ.ru/culture/podmostki/20030808_pa.html).
(45) Соколянский А. Чудесные новые старые русские. // Время новостей, 26.12.2003.

Каменный соавтор. Часть 1.
gorgonopsia
Смирнов И. В. Каменный соавтор // Театр. -М.:СТД РФ, 2004,№ 3(окт.).-С.34-43.


Возможно, эта статья запоздала. Прошедший сезон отмечен целым рядом событий, свидетельствующих о том, что ООО «Сраматургия doc» всё-таки помаленьку одерживает верх в борьбе с профессиональными, нравственными и прочими пережитками тоталитаризма, которыми до сих пор держался «форт Мельпомены». Если так пойдёт дальше, и по всей Руси великой со сцен польётся: «дрисня поносная, м….страдалец, засохни, шахна немытая…» etc (1) - тогда, боюсь, обсуждать спорные вопросы интерпретации Софокла или Шекспира будет незачем, да и не с кем.
Но «пока актёры не сошли со сцены», имеет смысл поподробнее рассмотреть тот опыт диалога эпох, который был накоплен нашим (пост-советским) театром за время эмиграции в классику. Историк мог бы позавидовать. Общаться с предками, как будто они живые люди, – его вечная несбыточная мечта. Главное препятствие – физическое (необратимость времени). Но не только. Книга М.И. Стеблина-Каменского «Мир саги» завершается главой, в которой автор чудесным образом преодолел законы физики и оказался лицом к лицу с одним из своих героев, скандинавом эпохи викингов. Языкового барьера между ними не было, тем не менее, они не могли договориться об элементарных вещах (2). Почему? Потому что «на языке одном о разном говорили».
Среди людей театра многие не принимают эту проблему всерьёз.
Рассуждают так. Вы, многоуважаемый памятник, талантливы. Я чертовски талантлив. Что мешает нам с Вами (то есть мне за спектакль по Вашей пьесе) получить «Золотую маску»? Распространено и философское убеждение, что в мире-де ничего не менялось со времён Сима и Хама, так же «пьют здесь, дерутся и плачут».
А посему – нечего забивать голову лишними сложностями и тратить время на толстые книжки про Древнюю Грецию. Дай-ка я лучше лишний раз отрепетирую сцену повешения в финале «Эдипа» и под свежим впечатлением побегу на студию, пока там кто-нибудь из конкурентов не приватизировал мою халтуру в сериале «Тамбовский душитель».

К постановке вопроса: был ли Шекспир феминистом?

Книга Г.Н. Бояджиева «От Софокла до Брехта» сама уже стала классикой театральной критики. Автор описывает спектакли так ярко и точно, что читателю кажется – он видел собственными глазами и гастроли Театра греческой трагедии в 1963 году, и «Волчицу» с Анной Маньяни, и «праздничную энергию революции» в любимовском спектакле по Джону Риду. Но кое-какие главы (слава богу, их немного) дочитываешь до конца с чувством нарастающего недоумения: слишком уж разителен контраст между событиями, о которых сообщается в пьесе, и их эмоциональным восприятием зрителем (с подачи режиссёра) и читателем (с подачи критика).
Софокл, «Электра».
«Грозное возмездие - смерть Клитемнестры – свершилось по закону: слово и дело. Стремительно взбежал по лестнице Орест. Из-за кулис донёсся вопль преступной матери. Электра… с сияющим вдохновенным лицом взывала к Оресту: «О, рази ещё!» (3).
Напомним читателю, что вина Клитемнестры (как и Эгисфа) была далеко не очевидна даже для древних греков (4), тем более для наших современников. Предположим, она кругом виновата. Современный человек мог бы прекратить с такой матерью всякое общение, забыть её номер телефона… Но поднять на мать руку с ножом? Человек, решившийся на такое – не герой «с сияющим вдохновенным лицом», а скорее всё-таки монстр.
Сюжет «Электры» невозможно рассматривать вне исторического контекста (о котором речь впереди).
А вот постановка не столь мрачная – шекспировское «Укрощение строптивой». Я приведу длинную цитату, чтобы показать, как мастерски (кроме шуток!) поработал с финалом пьесы А.Д. Попов, ставивший «Укрощение» в театре Советской армии.
«Но вот мужья задумали испытать покорность своих жён…
Петруччио посылает за Катариной. Он говорит:
«Эй, Грумио, пойди, скажи синьоре, Что я приказываю ей прийти».
Пестовский произносит эти слова тихо и нежно, с большим волнением, - Петруччио как бы умоляет жену свою не подвести его. Она приходит. Он приказывает ей бросить на пол шапочку. Катарина на секунду задерживает взор на Петруччио, понимающе моргает глазом и с размаху швыряет шляпу к его ногам.
Добродетельные жёны приходят в ярость. Особенно возмущена прелестная Бианка, и Петруччио, чтобы довершить удар, просит Катарину прочесть строптивым жёнам мораль.
Катарина начинает свой финальный монолог, она его посвящает Гортензио с супругой, которые тоже только что поженились. А.Д. Попов нашёл для пресловутой проповеди Катарины очень остроумное и содержательное решение. Когда слова о грозном муже, хозяине и властелине говорятся применительно к Гортензио, то их пародийный смысл становится очевидным.
Эта мораль, пригодная для ханжей, абсолютно чужда Катарине и Петруччио. Их взаимное согласие возникает не из покорности патриархальным законам, а из подлинной любви.
Катарина кончила говорить. Петруччио в восторге от своей жены, от её ума и иронии. И он кричит: «Вот это так! Иди, целуй меня».
Но Катарина остаётся на месте, её лицо покрывается лёгкой тенью гнева. Петруччио понимает Катарину и бросается к ней сам. Они долго и крепко целуются. Зал шумно аплодирует и смеётся. Аплодирует победе подлинно человеческих отношений и смеётся над фальшивой добродетелью, над глупой моралью, над семейной идиллией, купленной за деньги и добытой мошенничеством» (5).
Снимаю шляпу (кепку) перед режиссером, который сумел поставить “green field from a cool steel rail”, и перед драматургом, создавшим характеры настолько живые, что их удалось взбунтовать против самой пьесы, её главной идеи и, в конечном итоге, против автора как правителя - демиурга.
Но вывод Г.Н. Бояджиева «А.Д. Попов доказал на деле, что Вильям Шекспир – наш современник», отсюда никоим образом не следует. Будь Шекспир и впрямь «нашим современником» в вопросе о женском равноправии, от режиссера не потребовалось бы таких невероятных ухищрений, буквально выворачивающих наизнанку каждую реплику персонажей и общий смысл происходящего в финале. «Ханжеская мораль», которая позволяла обращаться с женщиной как с домашним животным, противна А.Д. Попову, противна Г.Н. Бояджиеву, противна она и мне. Но всё-таки не автору «Укрощения строптивой», кем бы он ни был, потому что в 1593 г. такая мораль господствовала в сознании даже высокообразованных англичан.

Коллизии, возникающие между крупными художниками, сложны и непредсказуемы. А начать обзор «Классика на современной сцене» хотелось бы, следуя рекомендации Воланда, с чего-нибудь простенького.

Моська верхом на слоне.
Строго говоря, это даже не бездарная интерпретация классики, а специфическая разновидность «Сраматургии.dock» (6).
Как средневековый инквизитор норовил призвать Творца в соучастники палачества, так и современному Передонову не пачкается спокойно, пока над ним вознеслась и мозолит заплывшие глазки бронзовая альтернатива его, передоновской универсальной формуле бытия.
Куча под кустом – просто куча. А если нагадить под картину Рембрандта? Или на могилу великого поэта? Или разом – на память миллионов семей о близких людях, сгинувших в сталинском ГУЛАГе…
Это уже событие для первых полос. Сенсационная постановка! Эпатаж! Что, некоторые возмущены «дикостью и наглостью»? Давайте разберёмся. Покопаемся. Посмакуем.
Или, например, захотелось светскому человеку «стебаться» (7). Над кем? Если над своими приятелями из какого-нибудь «Искусства кино», то особых творческих усилий для этого не потребуется. Можно даже не тратиться на клоунские репризы, доверившись тому, что уже опубликовано друзьями – журналистами всерьёз. Но ведь и резонанс от постановки будет невелик. А отдалённые последствия могут ударить по карману. Другое дело – спектакль, в которой «придурками» выведены А. А. Блок и Д.И. Менделеев. Терминология - «придурки», «стебаться» - не моя, она выписана из рекламных публикаций про «одну из самых смешных премьер месяца, идеальное времяпрепровождение в пору пост-новогоднего отходняка» (8).
Понятно, что никаких «диалогов», «интерпретаций» и «осмыслений» данная методика не предусматривает. Великих людей просто используют для рекламы других людей, несколько менее великих.
Когда на последнем фестивале «НЕТ» устроили любительский стриптиз, в афише значилось: «Один день Ивана Денисовича». Листая не очень старые журналы, вы обнаружите, что тот же самый «новатор» три года назад таким же образом «сценически решал» в Питере - только не А.И. Солженицына, а Н.В. Гоголя: «перед зрителями стоял ряд молодых артистов со спущенными штанами». И точно так же внятные профессиональные оценки: «прогнозируемый от точки до точки…, скучный плагиат» (9) тонули в потоках рекламного пустословия: «спектакль – вещный, но беспредметный, то есть использующий физическую натуру, материю, музыку и минующий в соединении материальных элементов понятную, разумную логику…» и пр. наукообразная заумь + сравнение рекламируемой особи с Гротовским и почему-то с Айседорой Дункан (10). На самом деле ни Гротовский, ни Дункан, равно как и Солженицын с Гоголем не имели к шоу спущенных штанов ни малейшего отношения. Но чем бесцеремоннее обращение с классиками, тем лучше. Тем престижнее. «Знать, она сильна».
«Как нетрудно догадаться, братья никакого почтения к классикам не питают, и стебаются вовсю…» (11). «А как мы переписывали «Грозу»? Реплики были все повырезаны и в другие места вклеены – новая книжка получилась… - Значит, ты Мольера почикала, как Островского? Ну ты маньяк. – Нет, я его вообще не трогала. Я могу Шекспира порезать, а Мольер… Он такой вязкий. Катастрофа, потому что он не режется» (12).
Спрашивается, зачем вообще тратить время на «вязких» классиков – почему бы не оставить их в покое и не представлять на сцене с утра до вечера одни «Фаллоимитаторы», которые не придётся «чикать» - слава богу, всё слишком умное и благородное в них изначально «почикано» до материковой породы. Ответ см. выше. Опираясь только на собственные ресурсы, наше ООО быстро и гарантированно прогорит. Фокус заключается в том, что чем громче его зазывалы верещат про «свежие силы» и «фонтан творческой энергии», тем очевиднее как раз нес(ам)остоятельность, переходящая в откровенный паразитизм. И даже в этом «свежие силы» не оригинальны. Попсня давно уже поставила на поток «Старые песни о главном». Т.н. «актуальные художники» могли бы набрать отдельный музей Гугенхейма из «почиканных» ими картин великих мастеров. Например, «Арт – Манеж» - У111 предлагает почтеннейшей публике:
«Не ждали» - римейк на картину Ильи Репина» (13).
«Имаго», «Кухня», «Анна Каренина –2» и пр. - точно такие же «римейки» «Пигмалиона», Нибелунгов, Л.Н. Толстого (которого «углУбил» некто О. Шишкин).
Конечно, настоящие новаторы - Маяковский, Мейерхольд или Брехт - тоже скандалили с памятниками, порою не самым эстетичным образом. Но у них самих при этом было что-то за душой. Не только талант и безупречное владение профессией, но и мировоззрение, с которым можно соглашаться или не соглашаться, но его приходится принимать всерьёз.
А наши «имаго»? Что могут предложить? «Стёб» как художественный метод?
Поскольку ни в Щепкинском, ни в Щукинском его пока не преподают, привожу подробное описание из статьи Дины Годер про одного из режиссёров, сделавших на этом методе карьеру:
«Режиссировал Шамиров тоже довольно много, но все больше в антрепризах. Из постановок в стационарных театрах вспоминают разве что "Маскарад" в театре Станиславского с Шакуровым в главной роли - не слишком выразительный спектакль, где главной "фишкой" была кроткая Нина - Ирина Гринева, - которая на балу безмятежно исполняла романс с энергично матерным финалом. Работая в антрепризах, Шамиров постепенно выработал бестрепетную и глумливую манеру обращения с классическими героями и пьесами, очень веселящую простодушных зрителей. Каждый из героев у него имел какую-нибудь "живинку": провинциальный говорок, нелепый акцент, дефект дикции, противный голос, тик, горб, подволакивание ноги, вызывающее виляние бедрами или стремление ущипнуть и тут же завалить всякую особь противоположного пола. Герои старых пьес бодро шутковали на темы братков и эрекции и ни к селу, ни к городу читали классические стихи с базарными интонациями, чтобы вышло посмешнее» (14).
Или, может быть, сытое глянцевое самодовольство «мальчика – мажора» из старой песни Ю. Шевчука - в качестве профессиональной этики?
«Модно быть молодым, удачливым и здоровым, и хоть убейте, но это и есть главное завоевание новых времен. И пусть старшие товарищи продолжают утверждать, что режиссеру полезно встречать на каждом шагу препятствия, страдать и мучиться, молодые предпочитают успех. Да, в давние времена в интеллигентском сообществе принято было ценить не карьеристов, но неудачников, не пышность, но бедность. Теперь все не так. Нытье, жалобы, разоблачения и бесконечные поиски виноватых если и не ушли окончательно, то явно больше не в чести. Нынче в чести заработанные деньги, умелая работа и здоровый драйв» (М. Зайонц (15).
«Умелая работа» – это, как вы понимаете, «фаллоимитаторы» и «бодрые шутки на тему эрекции». Профессиональные достижения, неведомые и недоступные «старшим товарищам».
Так что же остается в загашнике? Остаётся пресловутый «постмодернизм». Никакая, естественно, не философия. Уровень мышления не тот. А что? Если не брать социальную сторону вопроса (16), а ограничиться сферой художественного творчества, то это идеальное пособие для импотента. Не можешь ничего придумать сам – наваливай повыше мусорную кучу из обрывков чужого таланта и чужой учёности, а потом забирайся наверх, красуйся перед телекамерами и время от времени обдавай восхищённую публику «фонтаном творческой энергии».
В «Коллективном сознательном» (Театр, 2003, № 1-2) мы пытались разобраться, почему эта программа, несмотря на усиленное спонсирование-продюсирование, так до сих пор и не получила поддержки профессионального сообщества. Но существует и другое сообщество – зрительское. Вроде бы, у нас не должно быть недостатка в публике, которая воспринимает искусство на уровне спущенных штанов. Или, как это для неё изящно формулирует А. Филиппов: «Обнажённое человеческое тело становится олицетворением последней – предельной откровенности и в то же время несёт собственную символическую нагрузку» (17). Однако наши «лидеры нового поколения» и с этим опоздали. Соответствующий контингент давно и успешно окормляется программой «Аншлаг», кинематографом типа «ДМБ» и обычными (без эсхатологических претензий) стриптиз – барами. В результате зрителя приходится специально выращивать, в основном из модненьких тусовщиков, которым прививают вкусы, характерные в советское время для малолетней шпаны.
Воспитательная работа требует времени. Значит, ещё немного поживём.

«Мы, мол, вовсе не хотим по-плохому…»
На мой дилетантский взгляд, браться за постановку (или экранизацию) классического произведения следует только в том случае, если предлагаемая интерпретация обещает внести нечто существенно новое в восприятие всем известной истории. Зачем пересказывать одно и то же на разные голоса? Тот же здравый смысл подсказывает, что принципиально новые идеи по поводу Шекспира и Чехова не рождаются слишком часто, дюжинами в год. Их появление связано, как правило, с изменением общественной ситуации, которая поворачивает старый сюжет неожиданной стороной. Понятно, что до тех пор, пока иноверец рассматривался английской аудиторией как презренный «полубес», невозможен был романтический Шейлок Эдмунда Кина – «герой», которого «только обстоятельства вынуждают к мести» в ответ на испытанные унижения. «Поступок Шейлока воспринимался как вызов и обвинение угнетателям» (18). А для профессора П.С. Когана «столкновение Антонио и Шейлока, это – перенесенная в область психологии борьба старой Англии с новой, борьба куртуазии, галантных нравов с меркантильностью и стяжанием… В основе «Венецианского купца» - борьба двух классов» (19). Нетрудно догадаться, в какие именно годы были написаны эти слова. Пролетарская революция представила конфликт двух средневековых предпринимателей неожиданным образом. Или эпоха сама смотрится в зеркало классического сюжета? К вопросу о том, как в классике соотносится “вечное” (общечеловеческое) и историческая конкретика, мы ещё вернёмся. Здесь отметим очевидное: что эпохи меняются, слава богу, не часто.
И «пока не грянула пора», лучше, наверное, посмотреть лишний раз «Дни Турбиных» или «Оптимистическую трагедию», чем агитку Л. Улицкой про «красных комиссаров – бандитов», «священников – мучеников» и «безразличных ко всему спивающихся крестьян, подобных скоту» (20). Однако стаи «Саранчаек» и «Вишнёвая» сельва скорее отпугивают зрителя-непрофессионала, а однообразие репертуара обыгрывается в интересах известного ООО: мол, «хрестоматийная скука… царит в большинстве чеховских постановок» (21).
Это теория. На практике классический репертуар зачастую формируется простыми житейскими обстоятельствами. Что я за режиссёр (актёр), если до сих пор не поставил (сыграл) Гамлета? Фестиваль «Черешневый лес» заказывает (и оплачивает) Чехова. Был бы фестиваль «Баньяновые джунгли» – так же дружно принялись бы за Калидасу. Нормальный капиталистический подход: сначала находим деньги, нанимаем помещение и персонал, лепим красивую вывеску на входе и рекламу по всему городу, а под конец задумываемся: в чём, собственно, состоит плодотворная дебютная идея? Чем наше предприятие будет отличаться от того, которое позавчера открылось на соседней улице?
Оригинальные идеи, которыми оправдывается очередная, 10-я с начала сезона постановка одной и той же пьесы, при ближайшем рассмотрении оказываются далеко не новыми и не оригинальными. «Вообще в семье Михалковых есть такой особый дар: даже когда ее представители говорят очевидные банальности, всем известные «низкие истины» произносятся (и звучат!) как откровение…» «Занавес - серое сукно. Вполне естественная и вполне тривиальная отсылка к «спектаклям в сукнах», которые девяносто лет назад играла Первая студия МХТ. За занавесом - почти пустое пространство, спокойный - синее небо, зеленые деревья - стереографический пейзаж во весь задник (ух, сколько денег это стоило театру!), люди в светлых костюмах. Маша (Ольга Милоянина), разумеется, в черном, но весьма эффектном. Сорин (Анатолий Адоскин) - в инвалидной коляске. Видимо, Андрею Кончаловскому никто не рассказал, сколько инвалидных колясок проехало по российской сцене за последнее десятилетие…» «Заявленная режиссером верность чеховской букве в результате вылилась в добросовестную, но лишённую самостоятельной ценности иллюстративность, а вместо живой «Чайки» получился муляж» (22).
Добросовестная иллюстративность ("Мы мол вовсе не хотим по плохому, Но как надо, извините, не знаем...") – полбеды. Хуже, если творческий метод заимствован у известного мэтра Прокруста: от сложного, многомерного (и именно этим интересного) произведения второпях отсекается «лишнее». Остаётся простенькая мелодрама или водевиль. Тень классика на глянцевой плоскости. Как замечательно приговорил А. Соломонов «Дачников» М. Горького: «социальный смысл пьесы современному режиссеру, если он нормален…, интересен быть не может» (23). Не может – и всё. А кому интересен, тот ненормальный.
«Нормальный» К. Серебренников поставил-таки во МХАТе другую пьесу бедного Алексея Максимовича, «Мещан». И что же? «Конфликт отцов и детей, легший в основу горьковской пьесы, оставил режиссёра странно равнодушным. Если легендарный спектакль БДТ по товстоноговскому замыслу представлял собой перетекание пошлости в трагедию и обратно, то серебренниковская постановка за рамки пошлости выходить не желает вовсе» (24).
Прорехи (от отсутствующих идей) заполняются фокусами, трюкачеством. Психологический театр обваливается в своё далёкое прошлое – в ярмарочный балаган, где «король Эдуард по-птичьи устроился над сценой на канате. Герцог Кларенс долго висит вниз головой, прежде чем принять смерть. Тройку разъярённых королев мужчины зажимают между двумя длинными шестами» (25). С моей точки зрения, это такой же «прогресс», как закон божий вместо уроков физики и биологии. Или как частная медицинская практика на дому – вместо поликлиник, оснащённых современной аппаратурой для диагностики и лечения.
В связи с постановкой «Двенадцатой ночи» Декланом Донелланом автор этих строк, как прилежный дилетант, задавал уважаемым профессионалам (тем, кому спектакль понравился) простой вопрос: почему всё-таки женщин в этом спектакле играют мужчины? Естественно, меня интересовали версии сугубо театральные. Внятный ответ пока получен один: так играли при Шекспире (26). Но позвольте! Почему, в таком случае, не воспроизводятся с тем же музейным прилежанием и прочие характерные особенности елизаветинского театра в Англии? Например:
«Многие приносили с собой еду и напитки. Обильное потребление напитков делало необходимым оборудование тут же, в уголках, кое-какие приспособлений, содержимое которых выливалось в окружавший здание ров. Нарядные дамы, переходившие этот ров по мостику, брезгливо зажимали носы платочками, на которых, быть может, как у Дездемоны, были вышиты цветы земляники. А в самом театре, чтобы хоть немного убить зловоние, время от времени жгли ветки можжевельника» (27)
Якобы шекспировские актёры у Донеллана ещё и переодеты в костюмы 20- 30-х годов прошлого столетия, когда женщинам, слава богу, уже разрешалось играть самих себя.
Версия не работает: она противоречит не И. Смирнову, а сама себе. И раз уж мы договорились не лезть за объяснениями во вне-театральные епархии (например, к врачам – сексопатологам), нам остаётся признать, что в данном случае оригинальное сценическое решение – просто фокус, не добавляющий произведению никакого дополнительного смысла и качества, а рассчитанный исключительно на то, чтобы ярмарочная публика показывала пальцами: «Ой, Вань, гляди, какие клоуны! Ой, да чего они, Вань, размалёваны…»
В такой же бессмысленный балаган превращается, с моей точки зрения, и «Ревизор» Алвиса Херманиса, которым открывался прошлогодний «Балтийский дом» в Москве. Видимо, в современной Латвии мало предметов, которые мог бы высмеять сатирик: там не реабилитируют эсэсовцев, не судят старых антифашистов, не лишают гражданских прав за неправильную национальность. Поэтому, решив осовременить Гоголя, режиссёр остановился на полпути, и перенёс действие «Ревизора» в недавнее прошлое. Соответственно, гоголевские чиновники оказались чиновниками советскими. Опять-таки – вольному воля, на то он и режиссёр. Но почему, в таком случае, герои его спектакля (хоть и районное, а всё же начальство) собираются в столовке самого низшего пошиба? Почему один из них одет как матрос речного флота, а другой – как шаржированный гомик? Постановщик уделил огромное внимание деталям (бог весть, откуда добыли общепитовский антиквариат, живых кур выпустили на сцену) – только детали эти не сочетаются ни с Гоголем, ни между собой. Классический текст, как всегда, уморительно смешон. Но какой дополнительный источник смеха предложил нам рижский театр? Накладные животы и груди? Добчинский и Бобчинский в виде чудища о двух головах? Хрестоматийное общение Хлестакова с чиновниками, происходящее почему-то в сортире? Почему? Потому что в сортире любой диалог смешнее?
Площадной фарс – тоже театральный жанр, в котором возможны свои удачи (например, «Король Убю» в театре «Et cetera»). Но интеграция его в едином общеевропейском пространстве с драматургией Гоголя у латвийского режиссера не получилась. И не могла получиться. Если исходить из добросовестности режиссёрского замысла (иную версию, политическую, я здесь не рассматриваю), надо признать, что сама идея изначально ошибочна: пьесе навязано искусственное, противное её природе сценическое решение.

Марина Тимашева о "постдраматическом театре"
gorgonopsia
На вопросы, которые в конце статьи задает ее автор, уважаемый Владимир Колязин, я ответить не могу, потому что не понимаю, о каком предмете идет речь. Стало быть, не могу судить, угрожает ли психологическому театру нечто, мне неизвестное. Отдельные спектакли, которые, на первый взгляд, подходят под определение "постдраматических ", ничему угрожать не могут, а общей тенденции я не различаю (ведь театр - это не только то, что критики друг другу на фестивалях по кругу показывают, сами выберут, сами привезут, сами восхитятся, сами напишут положительные рецензии - как у Жванецкого "сами производят и сами потребляют").

Слово есть, а определения нет, то же самое, что с "постмодернизмом". Я ни разу не встречалась с точной, убедительной, сколько-нибудь похожей на научную, формулировкой, что это такое (каждый раз при подстановке примеров вся схема рассыпается).И, судя по невнятности критериев, "постдрамтеатр" и есть что-то вроде "постмодернтеатра".
По идее, надо бы еще почитать самого Лемана, потому что Владимир Колязин приводит отдельные фрагменты книги. Но читать Лемана не хочется. Современным культурологам я верю не больше, чем политологам или экстрасенсам.

Поэтому могу только "на полях" изложить свое недоумение по поводу позиции Лемана в изложении Владимира Колязина.

Итак, читаю:

"Многочисленные сторонники Лемана сочли правомерным введение и обоснование нового термина, прежде всего, потому, что он описывает важнейшую тенденцию современного театра -- отход от текста, -- что не означает отказа от модернизма, явно просматривающегося в термине «постмодерн».

- Никак не могу согласиться с утверждением, что современный театр отходит от текста. В Германии, в Нидерландах, в Швейцарии, в Северной Европе и в Англии ( эту часть театрального света я знаю лучше) театр остается полностью литературоцентричным. В той степени, какой никогда не отмечалось в РФ или в СССР. Таковы мои непосредственные эмпирические впечатления. Люди на сцене говорят, говорят и говорят, а публика в зале реагирует только на произносимые слова (Это особенно заметно, когда ты не знаешь языка. Тебе кажется смешным, допустим, какой-то жест или мимическая гримаса, но никто, кроме тебя, не обращает на это никакого внимания – только на текст). Лемана называет фамилии режиссеров " постдрамы" - и получается ерунда: ужели текст не важен для Касторфа (зачем же он ставит " Мастера и Маргариту", Достоевского, и зачем его спектакли так перегружены разговорами?) или для Васильева, который концентрирует свои усилия на технике речи, интонации, музыкальной партитуры (кто поверит, что Васильеву безразличен смысл слов, а важна только форма подачи?) Или вот взять «А(полонию)», которую только что показали на «Золотой Маске»: там пять часов плотного текста и он, на мой взгляд, намного интереснее собственно театральных составляющих. Еще есть имя Пины Бауш. Да, точно, она хореограф, а в театре танца - иные средства выразительности, впрочем, в постановках Пины Бауш поют и разговаривают (куда больше, чем было принято в этом виде искусства до ее появления в Вуппертале) .
Многие режиссеры отказываются от драматургии и ищут опору в прозе. Вместо коротких пьес (часа на три сценического времени), часто ( чаще, чем во времена МХТ Станиславского) ставят инсценировки романов, которые могут занять весь день или три вечера подряд. Почему интерес крупных режиссеров смещается к прозе, почему все чаще они сохраняют в инсценировке не только рпелики персонажей, но и авторский текст, и текст повествователя – интересный вопрос, но в любом случае эта тенденция свидетельствует скорее о повышенном внимании к тексту.

Читаю дальше: "Текст больше не является сердцем театра, а лишь его элементом, слоем, материалом сценического изображения"

- Наверное, я чего-то не знаю, возможно, нечто подобное происходило в какой-то период в Германии, но на моей памяти текст всегда был материалом сценического изображения и одним - только одним - из элементов театра. Этим ужасно недовольны, насколько я понимаю, сочинители т.н. "новой драмы", которые все время требуют отставить все режиссерские ухищрения и просто внимательно читать написанные ими пьесы.

Еще одно положение статьи: "Постдраматический театр вносит момент смущения и недоразумения в восприятие спектакля традиционным зрителем, заставляя его сознание – наподобие «эффекта очуждения» -- лихорадочно работать, чтобы угнаться за идеями и мыслями творца".

Интересно, не состоял ли "момент смущения" в восприятии спектакля «Отдых фавна» в том, что мужчина появился на сцене в облегающем трико, и тело его принимало позы, мягко говоря, неприличные, с точки зрения того времени? Не случилось ли смущения и недоумения, когда на подмостки вышли голые актеры? Когда в театре потрошили куриц, а на рок-сцене ели летучих мышей? Или имеется в виду какое-то особое смущение, ведомое только постдраматическим зрителям?

Идем дальше: «Трудно оспорить тот факт, что новые театральные формы определили стиль некоторых значительнейших режиссеров эпохи и что таким образом они обрели более или менее многочисленного, в большинстве своем, молодого зрителя".

Должны ли мы понимать это высказывание так, что до постдраматического театра театральные формы не определяли стиль? У Крэга и Андре Антуана, у Аппиа и Ирвинга, у Рейнхарда и Таирова, у Пискатора и Living Theatre, у Арианы Мнушкиной, у Любимова, Эфроса, Товстоногова – составьте сами список великих режиссеров и театральных художников мира. Мы бы не смогли отличить одного от другого, если бы стиль не определяли театральные формы.

"У Лемана сказано чуть ли не языком математических формул: «В постдраматическом театре обычно нарушаются традиционные правила и более или менее установившаяся норма плотности знаков. Есть или слишком много или слишком мало".

А кто считал норму? Одному зрителю и в своей машине тесно, другому комфортно в метро в час-пик. Это ведь совершенно субъективная категория. Более того, 10 часов умного текста и яркого театрального языка не кажутся мне переизбытком, а пять минут тупой болтовни и бессмысленных трюков - кажутся. Норма плотности знаков в спектаклях Товстоногова была чрезвычайно высока, если понимать под знаками все сыгранные реакции, мотивации, отношения, подтексты. Значит, речь идет только о каких-то определенных знаках? О каких? Если я все время бегаю и говорю, то плотность есть, а если говорю, но не бегаю – плотности нет? Тогда у Некрошюса много "знаков", а у Уилсона их мало? Ерунда: плотность символов в обих случаях огромна.

Следующая цитата: "В постдраматическом театре появляется новый театральный текст, более не являющийся традиционным драматическим текстом. Неотъемлемой составляющей жанра становятся невербальные средства".

Подставим несколько фамилий, не имеющий отношения к постдраме: Крэг, Мейерхольд, Таиров... Театр всегда использовал невербальные средства, иначе это не театр, а чтение вслух. В театре всегда танцевали, пели, играли на инструментах, часто пользовались цирковыми приемами. Пантомима и пластика – существенные составляющие театра. Художник часто выдвигался на первые позиции, помню блистательную речь Сергея Юрского, лет 10 тому назад он говорил (в связи с русским театром) о том, что режиссера теснит со сцены художник.
В театре у одного Мастера преобладает одна составляющая, у другого - другая.
Значит, речь идет о том, что раньше были бальные танцы, народные или на пуантах, а теперь появился современный танец и его новые техники. Раньше пели под рояль или гитару живым голосом, а теперь под электрический состав с хитроумными синтезаторами и в микрофон. Раньще стробоскоп был последним писком моды, а теперь есть компьютерный свет, творящий невиданные чудеса. Но тогда надо переименовывать жанры всякий раз, когда физики и инженеры изобретают что-то новое. Драматический театр – со свечами, а с электричеством – уже нет. Если сценограф Сомов или Бенуа, то драматический театр, а если Пикассо, то "кубистический", что ли? Если в спектакль входит слайдпроектор, то это тоже постдраматический театр? А если кино показывают во время спектакля - то это что тогда? Театр всегда вбирал в себя достижения других видов искусства, менялся темп, ритм, интонация, звук (всякий раз, когда менялись темп, ритм, интонации и звуки улицы), что же неожиданного в том, что он меняется с появлением компьютеров, электронной музыки, видеоклипов, новой моды в одежде и новой пластики, и так далее, и так далее, и так далее.

«Хоровое измерение», по Леману, является важнейшей характеристикой постдраматического театра, в противоположность драматическому, где издревле доминируют диалогическая и монологическая структуры".

А что у нас с античностью? Помнится, там доминировало "хоровое измерение". Тут, правда, Леман спохватывается:
«Нельзя опровергнуть того, что в постдраматическом театре происходит возвращение хора. В 1995 году одновременно два режиссера – нидерландец Герардян Рийндерс и русский Анатолий Васильев -- избрали плач Иеремии темой спектакля, на месте драмы и диалога зачастую выступают речевой и пластический хор, заклинание песней».

Мне-то кажется, что возвращение хора в России случилось намного раньше, уж в революционном начале ХХ века - точно.

"Вместо последовательного развития действия (сюжета) в постдраматическом театре доминирует сквозной монтаж".

Левитин так делал в «Хронике объявленной смерти» в 60-е годы. Отчего-то думаю, что и он был не первым. И потом: сквозной монтаж это и есть последовательное развитие действия. Текст, конечно, может быть скомпонован из разных источников, но в их соединении должны присутствовать смысл и логика.

Из статьи: «Новому театру присуща категория не действия, а состояний, где главное – изображение, а не история... Следствием разрушения фабулы является целый ряд новых эстетических качеств...В самом деле, новому театру присуща категория не действия, а состояний".

Это у Лепажа в "Обратной стороне луны", "Трилогии Дракона", "Андерсене" главное – изображение, а не история? У Плателя в "Ступенях к Баху"? У Некрошюса в "Гамлете" изобразительный ряд важнее истории отца, пославшего на смерть сына? У Пины Бауш? Извините, не могу согласиться. Как определить, что важнее? Важно единство формы и содержания. Если же его нет, мы просто имеем дело с плохим театром.
Театр состояний – из области кинематографии. Актеры «состоят», а режиссеры их "монтируют". Перенос приемов из соседнего вида искусства, как я уже говорила, явление нормальное. Но на "состояния" смотреть обычно бывает скучно (по крайней мере до тех пор, пока театр не научится с киноскоростью менять место и время действия, с точки зрения современной сценографии это уже возможно, но в кино артист может мгновенно покинуть кадр , а в театре на это все еще уходит минута-другая).

"В перформансе, равно как и в постмодернистском театре, на первый план выдвигается «liveness», провокативное присутствие человека вместо воплощения образа».

А почему для этого нужен театр? Чтобы не отвечать за хулиганство по закону, а назваться «артистом»? Воля ваша, а мне это «провокативное присутствие» на улице надоело. Еще на свои налоги его содержать - увольте.

"Альтернативой является черное зеркало, которое больше ничего не отражает». Быть может, из этого мы должны сделать вывод, что «постдрама» отражает поражение Просвещения, всей череды разнообразных Революций, Глобализации, гуманистического (божественного) проекта вообще?.."

Раньше считалось, что все это отражает театр абсурда. Выходит, теоретики изменили ему с «постдрамой». Хотя «постдраматический театр» - это и есть абсурд, так могла бы называться пьеса Беккета.
И потом: зачем же смотреться в зеркало, которое ничего не отражает? Его надо выбросить, это ненужная вещь, хлам.

Смотрим дальше: "Русскому читателю, наверное, понадобился бы комментарий почти к каждому предложению немецкого теоретика. Книга Лемана обращена к читателю с солидным философско-эстетическим образованием".

Теорию относительности можно объяснить популярно, а заумь культурологов нельзя. Я даже знаю, почему. Если то же самое написать понятными словами, сразу станет понятно, что это псевдонаука. Словесные конструкции для маскировки. Постнаучная ученость

Владимир Колязин спрашивает: "Отобразим ли наш мир смуты, отчаяния, авторитарной узурпации и национального безволия средствами милого нашему сердцу психологического театра?"

Не думаю, что мир смуты, отчаяния и безволия - "наш" мир. Не мой, во всяком случае . В любом случае, и то, и другое, и третье имело место быть во все времена, но как-то удавалось всё это отражать средствами психологического театра, и брехтовского театра, и натуралистического театра, и символистского театра, средствами самых разных театральных школ и языков. И прелесть именно в разнообразии. Не нравится мне глобализация. Из-за нее скоро нельзя будет нормальный вкусный помидор купить - только дрянь синтетическую. И не хочу я одного на всех "немецкого" постдраматического театра. Их общество отличается от нашего, их фольклор отличается от нашего, они не понимают наших шуток, нам их анекдоты кажутся тупыми и грубыми. У них рыгать прилично, а у нас - нет, у них от поноса пьют коку, а у нас - нет, у них ангину лечат теплым пивом - страшно даже представить - а унас молоком, у них брань преимущественно фекально-анальная, а у нас - нет. Нельзя же театр отделить от жизни. Или будем теперь теплым пивом баловаться? Все, что может пригодиться в хозяйстве, мы позаимствуем (всегда так было, взаимовлияния не избежать), но учитывать национальную специфику совершенно необходимо. Иначе выходит так: "Немцы нарушили табу - рыгали на сцене и обсуждали за столом темы, которые у нас вообще обсуждать не принято. Какие они смелые! Давайте и мы будем рыгать и обсуждать". А немцы своих табу не нарушали, у них другие табу, это мы, тупо копируя, нарушили свои.

Лично мне очевидна только одна тенденция: критики (и только критики) сплоченно и организованно превозносят театр, близкий им по идеологии. Спектакли, в которых нет черного и белого, правды и неправды, хороших и плохих, палачей и жертв. В них " что воля, что неволя - все равно"."Зло есть добро, добро есть зло" - твердят ведьмы в "Макбете". Это первым артикулировал - текстом и символами - Някрошюс в своем спектакле, но ему такая логика как раз не нравится, уже поэтому он не совпадает с "трендом". А совпадают те, у кого в спектаклях нет авторской позиции, нет героя, нет морали; те, кто рвет связи с христианской традицией и наследием европейского гуманизма. Пока что эти идеологи в меньшинстве. И не думаю, что их стоит бояться: театр жив до тех пор, пока люди согласны платить за представление, а они согласны платить за хорошую человеческую историю, за возможность сопереживания персонажам, сыгранным любимыми актерами.
http://sias.ru/upload/voprosy_teatra/2011_1-2_100-133_prikovskaya.pdf

Два феминизма в гостях у Татьяны Васильевны и Антона Павловича. Театр, 2003, № 3.
gorgonopsia
Му Квей-Инг порхает по сцене театра им. Дорониной (МХАТ на Тверском) как красная бабочка с длинными усами-антеннами из перьев. Вообще-то чешуекрылые – существа довольно бестолковые и беззащитные – «бабочка крылышками бяк – бяк – бяк – бяк…» - но главная героиня пекинской оперы «Сказание о Му Квей-Инг, воительнице с нежным сердцем» по ходу действия вызывает все большее почтение (и страх) у сильного пола: у воителей в демонических масках и с накладными бородами, у свирепых варваров с размалеванными лицами и косами, зажатыми между зубов, и у прочих мастеров восточных единоборств.
Как она себя скромно представляет: "Я ставлю крошечную ножку в стремя, и сотни тысяч врагов терпят поражение"
Начитанному зрителю сюжет напомнит легенду о Брунгильде. И истории многих других женщин, которые доставались суженому с боем, вплоть до комической версии Шекспира в «Укрощении строптивой». Принципиальное отличие в том, что китайская Катарина сильнее и умнее любого, кто берется ее «укрощать».
Её «суженый» – молодой Янг Цзонг – Бао – тоже похож на бабочку, только белую. Красная бабочка побеждает, сажает белую под замок в горной крепости своего клана и предлагает выбор: взять хозяйку крепости в жены или вернуться без головы к отцу-военачальнику, который тем временем без особого успеха защищает родину от кочевников – киданей, вторгшихся с севера в Поднебесную.
Заметьте, как вывернуты привычные мужские и женские роли. Активная и пассивная, ян и инь.
Причем сватовство Квей-Инг – не каприз горной дикарки. Мотив, насколько можно судить по тексту, гораздо сложнее. Отчасти это искренняя симпатия к молодому человеку, благо он ведет себя с достоинством, отчасти трезвый расчёт: нужно восстанавливать репутацию семьи Му, которая много лет назад оказалась в опале, а для реабилитации сын императорского главнокомандующего – идеальная партия.
Правда, будущий свекор, тоже потерпевший от девушки «с нежным сердцем» оскорбление действием, говорит, что она «чертовка» и «бандитская дочь».
Но Му Квей-Инг не только искуснее мужчин в обращении с копьем. Она умнее. Умеет убеждать, и не только молодого Цзонг-Бао, который, наверное, и сам рад переубедиться, но и его отца Янг Йен-Цзао, разгневанного тем, что сын в военное время и без разрешения командования женится на «чертовке». «Хорошие полководцы спокон веков славились в Китае умением насаждать дисциплину», - справедливо отмечено в синопсисе оперы. Нарушителя дисциплины привязывают у ворот в знак того, что утром он будет казнён, и в 3-м акте перед зрителями проходит вереница именитых адвокатов, добивающихся от Йен-Цзао милосердия. За молодого человека просят и его родная бабушка – соответственно, мать главнокомандующего, – и человек, названный в программке не совсем внятно, «8-ым герцогом» или «Восьмым князем», а это Его Высочество принц, племянник императора. Для каждого заступника суровый полководец находит контр – аргументы. Он скорее готов покончить с собой, чем помиловать сына.
Тогда Му Квей-Инг покидает свою горную крепость, сдается императорской армии и появляется у шатра Йен-Цзао уже не как воительница, но как просительница… А выходит от главнокомандующего генералом, под началом которого (виноват, которой) спасённый от казни супруг будет сражаться с захватчиками.
Между прочим, в Китае с его культом книжности, уходящим корнями в Чжоускую эпоху, с тысячелетней историей экзаменационных сочинений, в которых соискатели должны были обосновать тот или иной тезис (а если не умели, то не могли рассчитывать на должность), с широко распространенными представлениями о том, что учёные занятия выше воинских, - в этой культурной традиции женщина, способная переубедить мужчину в споре о том, что есть государственный долг, - даже большее чудо, чем женщина, которая выбивает мужчину из седла.
Конфуцианский канон демонстрировал, наверное, несколько большее уважение к прекрасному полу по сравнению с шариатом или с нашим «Домостроем», - но позиция его, в общем, вполне патриархальная и средневековая. (См., например: Малявин В.В. Китайская цивилизация. М, Дизайн. Информация. Картография; Астрель; АСТ, 2001, с. 543). Тем большей благодарности заслуживает тайваньский театр Куо Куанг, выбравший из своего традиционного репертуара спектакль, созвучный времени – той эпохе, когда женщины планеты Земля наконец осознали, что они тоже люди, а не кухонный инвентарь и не «украшения» своих драгоценных мужей.

Буквально накануне в программе того же Чеховского фестиваля и на той же самой сцене доронинского МХАТа я видел другую, тоже по-своему актуальную постановку о женщине тяжелого поведения в драматических обстоятельствах.
Волей – неволей начинаешь сравнивать.
Заслуживающие доверия коллеги предупреждали из Германии, что на спектакли Штутгартского театра лучше ходить с пакетом, вроде тех, которые раздают в самолете, потому что пассажиров, устремившихся к высотам продвинутого искусства, будет слегка подташнивать. Уже в Москве Марина Давыдова точно поставила диагноз: у этих деятелей культуры «вагина выше головы» (Известия, 29.05.2003). Но я еще не верил в стойкую партийность Государственного (!) Драматического театра г. Штутгарта. Уповал на имя «Р. В. Фассбиндер» в афише спектакля «Бременская свобода».
А «свобода» началась с того, что вышел мужик без трусов и минут десять тряс яйцами, выкрикивая наименования разных блюд и напитков.
Но центральный персонаж – не он, а его достойная супруга, которая убивает всех подряд: мужа, детей, маму етс. Мужчин убивает, потому что все мужчины выродки. Эта глубокая мысль вколачивается в сознание (точнее, подсознание) художественными приёмами, характерными для сталинского агитпропа 40-х годов. Общая претензия на реализм - а при этом по сцене бегают (вместо людей) грубые неряшливые карикатуры. Однако до логического завершения радикально - феминистская идея всё-таки не доведена, потому что омерзительные твари с яйцами растворяются в общей (тотальной, как сказал бы доктор Геббельс) фекализации жизни: семейный быт, работа, отношения между родителями и детьми, все, что люди едят и пьют (см. начало спектакля) – одна и та же коричневая субстанция.
Ни характеров, ни психологии, ни элементарной логики в сюжете. Один из гнусных мужиков сначала заявлен в пьяной компании, шатающейся по городу с бутылками в руках и с воплями "Шнапс!". Вроде магазинных ханыг, и не немецких, а вполне российских. Потом вдруг оказывается – ни с того, ни с сего - что он же солидный экономист, которому можно поручить дела фирмы. И вот перед нами респектабельный господин, отдыхающий после трудового дня с газетой. Конечно, зрителям не стоит расслабляться. Сейчас им продемонстрируют мерзость мужского пола еще с одной стороны – со стороны предпринимательского эгоизма. Проблема в том, что автор и режиссер даже не пытаются связать текущее разоблачение с предыдущим. Вали до кучи!
Если всё на свете дерьмо, то какая разница, в каком порядке его намазывать на хлеб?

Единственное, в чем проявился профессионализм режиссера, поставившего «Бременскую свободу» - в том, что актрису, от природы довольно симпатичную, превратили в нечто такое, с чем лёг бы спать не всякий алкаш.

Посмотрев этот спектакль, хорошо понимаешь, откуда в Европе (особенно в Северной) взялось столько комплексов и психических нарушений на сексуальной почве.
Кажется, в немецком спектакле задействован ещё и ребёнок (изображает статую в церкви, активно посещаемой той самой идиоткой-мамашей, которую потом дочка-маньячка отравит). Если так, то это единственное существо, вызывающее сочувствие: что же из него вырастет в этаком, прости господи, храме, прости господи, Мельпомены?

Суммируя впечатления с Востока и с Запада, получаем два феминизма.

Китайский феминизм: женщина может быть лучше даже самых лучших мужчин.

Немецкий феминизм: мужчины такое дерьмо, что это может служить оправданием гнуснейшей из женщин.

На китайском спектакле я с интересом рассматривал кандалы, надетые в замке Му на бедного Цзонг-Бао (тоже мастерская работа). В немецком спектакле было отвратительно даже материнство.
Здесь, конечно, «продвинутые» критики обвинят меня в том, что я озвучиваю обывательское восприятие искусства. «Сделайте мне красиво». Но, во-первых, опера, как и балет (а пекинская опера как раз соединяет эти жанры – к восторгу детской аудитории, не испорченной снобизмом) – искусство условное, следовательно, декоративное, и оно волей-неволей вынуждено радовать глаз. Во-вторых, кто сказал, что унылая штамповка «Сделайте мне тошнотно» намного художественнее мещанского «Сделайте мне красиво»? К творчеству она не имеет отношения, а для очистки желудка есть более простые способы (см.: Машковский М.Д. Лекарственные средства. Изд. 13-е, 1997, т. 1, с. 182).

Можно согласиться с финальным воплем предводителя варваров, разбитых Квей Инг:
"Возвратимся в свои северные дикие земли!"
Точнее, северо-западные.

Конечно же, речь не идет о противопоставлении культур, тем более народов. Культура Германии – это, в первую очередь, Гёте и Бетховен, да тот же Фассбиндер, чьи лучшие произведения посвящены людям, а не гельминтам, копошащимся в патологии. И большинство немцев – не варвары, а симпатичные доброжелательные люди. С другой стороны, в Поднебесной тоже бывали времена, когда насаждались не лучшие из исторических традиций, и миллионы людей дружно скандировали по этому поводу здравицы, помахивая красными цитатниками.
Но китайцы как-то с этим справились, для начала, по совету Конфуция, назвав вещи своими именами.
Почему же европейцы не в состоянии? Почему пусть не большинству, но значительной части умных, образованных, самостоятельных европейских женщин льстит такое оскорбительное понимание «феминизма», которое демонстрирует в своих вагинальных монологах (и диалогах) штутгартский театр? Почему «Бременская свобода» выдержала уже 150 представлений? Что в ней смотреть-то полторы сотни раз?
По этому поводу вы найдете в Сети ссылки на Б. Брехта и на некую «социальность», якобы присущую подобного рода произведениям. И пустословие «о бессознательном стремлении индивида к смерти, о глубинных процессах обнажения оборотнической сути общества… о конкретном угнетении и ложном бунте…, о женщине, которая в ложные моменты испытывает правильные желания…, деградирует до служанки собственного мужа и, находясь уже в болоте глубочайшего унижения (а может быть именно поэтому), жаждет тела своего отвратительного мужа и ищет его…» И т.д., и т.п.
Что ж, видел недавно Брехта – «Мамашу Кураж» Адольфа Шапиро с замечательной Розой Хайруллиной в главной роли. В том-то и состоит трагедия Мамаши Кураж и ее спутников на дорогах Тридцатилетней войны, что они - живые люди. То добрые, то злые, то отважные, то трусливые, такие, как любой из нас, за редким исключением прирожденных святых или злодеев по Ломброзо. Эти слабые люди из плоти и крови сталкиваются с железной машиной уничтожения. И здесь «человеческое» неотделимо от «социального». Да и как вообще можно эти понятия разделить? Какое может быть общество отдельно от людей?
Кто говорит «может», тот сильно не любит своих собратьев по роду homo.
Но человеконенавистническая идеология почему-то стала восприниматься как «левая». Почему? Если люди не вызывают ни малейшего уважения или сочувствия, разве только брезгливое любопытство, - надо же, еще и такие бывают извращения! - то вряд ли эти существа вправе претендовать на какую-то самостоятельную роль или высокое достоинство хомо сапиенс.
Перед кем тут метать бисер? С ними нужно обращаться так, как они того заслуживают.
Естественный и единственно возможный социальный вывод из канализационного искусства – не социализм, не коммунизм и даже не анархия, а фашизм.
Здесь открывается широкий фронт работ для культурологов (если у нас есть еще настоящие культурологи, а не словоблуды с «дискурсами»).
Стал ли Р.В. Фассбиндер невинной жертвой современного партийного театра? Или в его антифашистской оппозиции 1970 г. уже скрывались споры того, что через 30 лет одаривает телевизионную, киношную и театральную аудитории дурно пахнущими коричневыми плодами? Автор этих строк (который сам был воспитан на идеалах «парижской весны»), сегодня волей-неволей склоняется ко второй версии.
Подобно тому, как советские диссиденты метили в КПСС, а попали в Россию, в своих же ни в чем не повинных соотечественников, западные «молодежные революционеры» метили в буржуазную цивилизацию, а попали в цивилизацию как таковую, в род людской.
Может быть, свет с Востока поможет разогнать тени, в которых прячутся привидения старушки-Европы.
Илья Смирнов.
Китайские имена воспроизводятся в версии театра Куо Куанг.

Социальная паразитология, часть 2.
gorgonopsia
Почему?
Рассуждения о какой-то особой «близости» между уголовным миром и советскими коммунистами (будь то профессиональные революционеры 20-х годов или пожилые чиновники брежневского призыва) не выдерживают никакой критики и не должны приниматься всерьез: это, конечно, пропаганда. Одна из антисоветских карикатур. Во введении к сборнику предложена другая, более реалистическая версия. Советские руководители поверили собственной рекламе. С точки зрения тогдашней официальной идеологии, преступность – порождение эксплуататорского (капиталистического) строя. При социализме для нее нет (и не может быть) общих объективных причин. Зачем же искать то, чего нет? Н. С. Хрущев: «У нас, естественно, нет капиталистов, и не они находятся в местах заключения. У нас в местах заключения находятся наши советские люди, которые по тем или иным причинам совершили преступление» (с. 33). Вытекающая отсюда «программа «общественного перевоспитания», в общем, провалилась… Либеральное отношение к хулиганам, алкоголикам и прочим лицам с асоциальным образом жизни имело свою оборотную сторону, например, падение производственной дисциплины» (с. 35).
Нарастающая бюрократизация и формализация производственных показателей («Доктор написал: «В морг» - значит, в морг!») + пьянство на рабочих местах, к концу 70-х уже практически безнаказанное + не такое массовое, как при Сталине, но по-прежнему широкое применение в некоторых отраслях принудительного труда, к которому привлекались безо всякой вины обычные законопослушные граждане (солдаты, студенты и преподаватели вузов, даже школьники). Все это смешивалось в коктейль, убийственный для экономики и трудовой морали.
Следовало бы отметить еще одно обстоятельство. Советская система демонстрировала высочайшую эффективность, если сталкивалась с организованным и централизованным противником. Но она оказалась довольно беспомощна в борьбе против аморфной самовоспроизводящейся стихии. Поэтому советские граждане были практически избавлены от «тяжелых» наркотиков (которые невозможно приготовить на кухне с помощью скороварки), но всё глубже погружались в банальный алкоголь. Они не знали проституции как бизнеса – и замечательно, что не знали! – но в то же время немалая часть женщин вела не просто антиобщественный - антигигиенический образ жизни. Автор этих строк работал в брежневские времена в КВД неподалеку от Савеловского вокзала и ежедневно наблюдал подобный контингент.
Как отмечал тогда неглупый молодой человек, известный в Самотёчных переулках под кличкой «д’ Артаньян»:
- Слушай, а ведь социализм действительно лучше капитализма: там ты должен девушке платить, и большие деньги, а здесь достаточно пузыря, который ты вместе с ней и выпьешь!
«Антисоциальные элементы», как правило, не утруждали себя науками, но быстро научились обращать слабости государства в своих интересах. В документах мы постоянно наталкиваемся на магические обереги: «работает натурщицей в институте им. Репина» (с. 515) – догадываетесь, кто? - «оформился для видимости сторожем» (с. 617), или: занимаются попрошайничеством, но «никакого закона к ним не применишь, потому что они все работают в колхозах» (с. 534) и т.п.
Всё тот же неистребимый здравый смысл подсказывал и начальству, что с децентрализованной угрозой можно бороться только децентрализованными методами. Стихии противопоставить самоорганизацию. Чиновники, надо отдать им должное, это понимали. Значительная часть РОССПЭНовского сборника представляет нам упорные попытки мобилизовать на борьбу с паразитическими элементами «общественность», вплоть до того, что на собрания по месту работы и по месту жительства возлагались судебные функции, и в официальных документах появлялось удивительное для юриста словосочетание «общественный приговор» (с. 494, 550, 582 и др.)
«Суд не имеет права спрашивать об этом неуличенного преступника, а общественный суд может спросить: ты получаешь 600 руб., на какие средства ты выстроил дачу в 100 тыс. рублей? Не можешь объяснить – выселяем тебя» (с. 527).
Однако такая практика вступила в слишком явное противоречие с общим курсом на социалистическое ПРАВОВОЕ государство в СССР после Сталина. В дискуссиях совершенно справедливо ставился вопрос о том, что общественность, не связанная процессуальными нормами, легко может быть использована для сведения личных счетов. Особенно в большом городе.
«Возьмите Указ 1948 года. Там речь шла о сельском населении, и там было абсолютно ясно – кто работает, где работает и как работает… Правильно здесь товарищи говорили, что на общем собрании комитета - квартального, уличного, дома и т.д. – люди не знают друг друга, и достаточно сговориться 3 – 4 человекам, чтобы выступить на собрании и опорочить честного человека. Ведь этих людей не предупреждают об ответственности за ложные показания, как в суде» (с. 541).
Но главная причина, почему советское государство не обрело прочной опоры в тогдашнем «гражданском обществе» - всё-таки классовая. Бюрократия не склонна доверять никакой самодеятельности снизу – ни экономической, ни правовой. Разобравшись с шумной соседкой легкого поведения и с высокомерным пижоном, утверждающим, что он «поэт», народное собрание могло заинтересоваться и другими вопросами: а на какие деньги ходит по ресторанам начальственный отпрыск? Что выносит шофер того же начальника из магазина через чёрный ход?
Здесь следовало бы вспомнить о т.н. «коммунарском движении», возникшем как раз в 50-е годы, в сборнике его деятельность не отражена, поскольку официально проходила по ведомству просвещения. Но некоторые коммунарские организации специализировались именно на том, к чему пытались привлечь общественность судьи и прокуроры.
«Был такой руководитель Тульского детского клуба - Евгений Волков . Будучи корреспондентом местной газеты, он решил организовать с ребятами военизированную игру. А через год под Тулой в военном марше с барабанами, с фанфарами, горнами двигались колонны - тысяча с лишним мальчишек возраста 12-15 лет…
Эти дети решили бороться со спекулянтами. Договорились с воинской частью, шефами этого клуба, и на вертолетах около двухсот мальчишек было заброшено в глубины леса. Оттуда они вывезли несколько тонн грибов, причем самых лучших - белых и подосиновиков - и на неделю завалили рынок дешевыми грибами. В следующий раз такой же десант завалил рынок дешевой ягодой.
Подростки контролировали практически всю Тулу, преступность резко упала, сложные отношения в подростковом мире тоже сгладились. Но в этом … власти узрели угрозу самим себе. И когда движение выплеснулось на улицы в организованном марше, когда увидели полторы тысячи подростков, слушающих одного человека - Волкова и по мановению его руки готовых сделать все, появились опасения… Было предложено Волкову все это привести в рамки какой-то пионерской деятельности. "Пускай будет, пускай действует, но не выходите вы на такие крупные операции". И в результате кончилось это большим скандалом, который, к сожалению, привел к отказу Волкова от этой работы. А ребят просто разогнали» (7).
Коммунаров – нежелательных конкурентов комсомольской бюрократии – просто выпихнули в оппозицию.
В сборнике представлен еще один сюжет, весьма перспективный для сравнительно – исторического исследования.
Понятно, что нежелательные проблемы можно удалять из социума вместе с их носителями. Кроме радикального варианта изъятия, существует и гуманный – ссылка или высылка, которая уже упоминалась выше: «не можешь объяснить – выселяем тебя». Авторы –составители справедливо отмечают, что советское право не изобрело ничего нового: «в Положении от 12 декабря 1851 г. был прописан порядок удаления из городов граждан (мещан), замеченных в «порочном и развратном поведении»… Выселение проходило по мирскому приговору, т.е. приговору мещанской общины» (с. 37). Можно заглянуть и поглубже в прошлое, в ХУ111 век: от вредных элементов городское общество избавлялось, сдавая их в рекруты или ссылая (целыми семьями) в Сибирь (8). Есть зарубежный опыт. Как известно, некоторые английские колонии прицельно заселялись правонарушителями. Механическое «оздоровление» было эффективно, поскольку при тогдашнем состоянии коммуникаций человек, высланный в Австралию или (в российском варианте) в Сибирь имел мало шансов вернуться обратно, он уже не оказывал никакого влияния на исходную социальную среду, а на новом месте, если выживал, то мог и перевоспитаться, приучиться к труду, стать полезным членом колониального сообщества. Интересы аборигенов, которым чужие отбросы причиняли «огромный моральный урон и материальный ущерб» (9), в расчет, естественно, не принимались.
Но во второй половине ХХ века высылка теряла смысл. Алкоголик и в Сибири продолжал оставаться членом того же социального организма, только проблемы, с ним связанные, перекладывались на другое отделение милиции и другой райком. В конце концов, местные власти начали вести себя как плохие соседи, которые перебрасывают мусор через забор на чужой участок. «Чистки» крупных городов, как, например, Москвы перед Фестивалем 1957 г. (с. 733 – 737), вошли в традицию, возник феномен «101-го километра», оскорбительный для жителей провинции. Получалось, что они граждане второго сорта, их города и поселки вроде свалки, и пребывание там – не жизнь, а наказание. А криминальная субкультура тем временем беспрепятственно расползалась по стране.

На этом месте остановимся и подведем некоторые итоги. Боюсь, они будут неутешительны для автора этих строк - обвинят в очернении замечательного прошлого. Недавно телепередача «Суд времени» (10) наглядно продемонстрировала: сегодня любая апологетика советского периода принимается массовой аудиторией на ура, а любая критика автоматически отвергается. Борцы с «тоталитарным режимом» добились-таки своей цели. Сталин стал модным персонажем, вроде Леннона или Высоцкого в 70-е годы. В Сети можно встретить рассуждения: если ты сторонник социальной справедливости, то просто не имеешь права отрицательно оценивать опыт СССР. Но ведь задача исследователя – не в том, чтобы «отрицать» или, наоборот, «умножать» без фактических на то оснований. Этим занимаются рекламные агентства и политтехнологи. А историк должен рассматривать явление со всеми его противоречиями, объективно оценивать положительные и отрицательные стороны - и извлекать уроки из опыта уважаемых предков.
Советское общество не было свободно от общих для всего человечества социальных пороков. Утверждения типа «в СССР нет проституции» - топорная пропаганда того времени. Её взялся повторять современный модник, не понимая, что примитивные агитпроповские штампы не принимали всерьез сами же их авторы, советские чиновники: в закрытой служебной переписке они спокойно обсуждали статистику того, чего якобы «нет».
В 1956 г. в Ленинграде выявлено 600 женщин, занимающихся проституцией и 1470 человек бродяг и попрошаек (с.508). В Москве за 3-ий квартал 1958 г. – 278 проституток (с. 707). В ходе «чистки Москвы» перед Фестивалем милиционеры отловили 1976 бродяг и нищих, беспризорных детей 224 (с. 734). По «наркотическим» статьям в начале 60-х по РСФСР осуждалось в год от 200 до 600 с небольшим человек (с. 259), в делах фигурирует в основном гашиш (с. 261).
Много это или мало по сравнению с показателями нынешней, «Духовно Возрожденной» России? Как ни странно, отмена всяческой секретности в 90-е годы не обогатила нас сколько-нибудь точной и достоверной статистикой.
Но и та, которая есть, позволяет сделать некоторые выводы. Хотя бы сопоставить порядок цифр. Итак, судите сами.
2001 г. Источник в ГУВД Москвы : «За три месяца задержаны 8,3 тыс. девушек, занимающихся проституцией . Однако реально можно говорить примерно о 4-5 тыс. активно практикующих секс-работниц, не более». Альтернативное мнение: «в Москве, я думаю, можно говорить о 30 тыс. проституток. Во всей остальной России, если исходить из того, что в каждом крупном городе работают примерно по 2 тыс. проституток, а таких городов у нас не меньше 89 (по количеству субъектов федерации), работают еще около 150 тыс. проституток» (11).

Приводимые официальными лицами данные о беспризорности различаются в разы. Всего в стране «беспризорных детей более 100 тысяч, безнадзорных около 1 миллиона» (12). Варианты: 700 тысяч беспризорников, полтора, два, аж до пяти миллионов (13). Видимо, 5 миллионов – большой перебор, продиктованный какими-то ведомственными интересами. Но в любом случае счет идет на сотни тысяч. Очень смутная статистика наркомании (14). Здесь примерно тот же порядок цифр: сотни тысяч зарегистрированных наркоманов, реально их может быть 2 – 2,5 миллиона. За январь-май 2007 «зафиксировано 100 300 преступлений, связанных с незаконным оборотом наркотиков и психотропных средств. Это на 13,8% больше, чем в аналогичном периоде 2006 года. Из них: в крупных размерах 37 800, в особо крупных 19 700 (15).
Что касается попрошайничества, то оно в РФ фактически не наказуемо, поэтому приходится полагаться не столько на официальный учет, сколько на повседневный опыт: что было, что стало. Если, например, "за семь месяцев 2009 года были приняты меры в отношении двух тысяч попрошаек… - сообщил Владимир Рябов, начальник 5-го отделения отдела обеспечения общественного порядка Управления милиции в Московском метрополитене» (16), то эти результаты, вроде бы, сопоставимы с показателями 50-х годов, но на самом деле сопоставлять их нельзя: в 1957 г. специально отлавливали бомжей и попрошаек, чтобы освободить от них город, а современная отчетность фиксирует только тех, которые сами попадаются на глаза, и только на территории метрополитена.
Таким образом, советским патриотам нет особой необходимости лгать, приукрашивая тогдашние достижения в борьбе с проституцией, наркоманией и попрошайничеством. Эти пороки не были (и, наверное, не могли быть) полностью устранены. Но советское государство честно старалось их искоренить и делало для этого почти всё возможное - в пределах своего разумения, ограниченного классовым интересом бюрократии. Различие между тогдашней и сегодняшней ситуацией не количественное, а качественное: то, что раньше копошилось на дне, гордо вышло на авансцену в качестве бизнеса. Политик, который захочет загнать демонов разложения обратно в подполье, должен будет изучать именно советский опыт. Не потому, что он «социалистический» или «патриотический», а потому что эффективный.
С другой стороны, «реформы» 90-х годов не с Марса свалились. Бюрократия постепенно вырождалась. А «Великая криминальная революция» до поры до времени вызревала на блатхатах, в пропахших мочой подворотнях, в казармах, где «дедушки» воспитывали новобранцев. И еще в красивых гостиных, где люди интеллигентные и даже причастные к власти наслаждались песней «Гоп-стоп, мы подошли из-за угла…». Комсомол в это время проводил Всесоюзный Ленинский Зачет, от которого на лету дохли мухи. И сотни квалифицированных следователей отвлекались от борьбы с настоящей преступностью, чтобы выяснить, не вырос ли в теплице на приусадебном участке лишний помидор.
Как только мелко-криминальная стихия получила от номенклатуры (опять же, от нашей, советской, а не марсианской) карт-банш на участие (соучастие) в «приватизации», она немедленно и закономерно выросла в особо крупную мафию (17).
Создателям сборника «На «краю» советского общества» следует сказать спасибо за то, что помогли разобраться в противоречиях реальной истории.
Но проблемы, волновавшие наших предков полвека тому назад, не стали менее актуальными. Наоборот. В странах, присвоивших себе высокое звание «постиндустриальных», паразитизм – явление массовое (а вовсе не маргинальное) и вполне респектабельное. Собственно, вся развесистая теория «постиндустриального общества» для того и придумана, чтобы оградить какого-нибудь мерчендайзера по ребрендингу от неполиткорректных вопросов: «А на какие средства ты выстроил…»
В порядке приглашения к дискуссии можно наметить для т.н. «золотого миллиарда» следующие векторы развития.
1. «Обволакивание» капиталистических отношений политарными с неуклонным увеличением доли общественного продукта, перераспределяемой через госбюджет, и трансформацией привычного капитализма в какой-то новый общественный строй с новой иерархией. Сверху двуликая финансово-бюрократическая олигархия; в основании, кроме привычных трудящихся классов, многомиллионная масса профессиональных бездельников, которая финансируется за счет бюджета, через пособия или оплату «труда» по несуществующим специальностям. Нечто подобное отмечалось исследователями в Древнем Риме (18).
2. Освобождение от «пережитков» традиционной религиозности и одновременно от рациональных светских идеологий, то есть от ЛЮБЫХ систем, в которых предусмотрены высшие ценности, поднимающие человека над уровнем половой доски (19). «Свято место» занимает «философия мусорной кучи» - т.н. «постмодернизм» - и связанное с ним агрессивное неоязычество. Адепты этой новой мировой религии провозгласили самоублажение, бесконечное культивирование капризов и комплексов единственным смыслом человеческого бытия.
3. Радикальная переориентация левых в странах «золотого миллиарда» на новую социальную базу. Теперь это не рабочие и крестьяне (объявленные «обывателями»), а различные «меньшинства», как правило, асоциальные и не склонные себя утруждать. Студенты, изучающие всяческую дерриду, фальшивые «беженцы», «актуальные художники» без трусов, «экологи» по борьбе с АЭС, «гей – активисты», потребители «метадоновой терапии»,«сквоттеры» и просто гопники, которые развлекаются, поджигая чужие авто. Отдельной иллюстрацией может служить сектор Газа – предмет особого «гуманитарного» умиления, поскольку там совместились в одном флаконе почти все достоинства, какие только может вообразить западноевропейское левое сознание.
Вот неполный перечень героев будущего фундаментального собрания документов - уже не советских, а по новейшей истории Матушки Европы.
Добро пожаловать на кафедры новой научной дисциплины – социальной паразитологии.


(1) Новый словарь Фимочки Собак http://www.svobodanews.ru/content/transcript/2237777.html + забавная дискуссия в комментариях
(2) Напомним, что по определению профессора Ю.И. Семенова, «дискурс» = «трепотня». - Семенов Ю. И. Идеологическая мода в науке и скептицизм http://scepsis.ru/library/id_313.html
(3) Рецензент (как и составители книги) не рассматривает историю специфических категорий «частников», тех, кому удавалось легализоваться через лицензии, патенты и просто прорехи в законодательстве (которые могли в любой момент захлопнуться). Это отдельная сложная проблема. См., например: Цой К., Коврига О., Цой В. Про шабашку. СПб.: Красный матрос, 2008.
(4) Смирнов И. Время колокольчиков: жизнь и смерть русского рока. М.: ИНТО, 1994, с. 132.
(5) Пархоменко С.В Проблемы уголовно-правовой регламентации института необходимой обороны http://www.k-press.ru/bh/2003/1/rparhomenko/rparhomenko.asp
(6) Александров А. Стигматизация в наркологии. http://www.narcom.ru/publ/info/266
(7) Гармаев А. Не самоутверждение, а проявление самостоятельности http://altruism.ru/sengine.cgi/5/7/8/8/7
(8) Каменский А.Б. Повседневность русских городских обывателей: исторические анекдоты из провинциальной жизни XVIII в. М.: РГГУ, 2006, с. 203.
(9) Якутия, историко- культурный атлас. М.: Дизайн, информация, картография, 2007, с. 285.
(10) http://www.5-tv.ru/programs/1000072/
(11) Голикова Е., Ходорыч А. Панель да любовь. // Коммерсантъ Деньги, 2001, №17-18
http://www.kommersant.ru/Doc/256332
(12) Демина В.С.,
заместитель председателя Комитета
Совета Федерации по социальной политике. О ликвидации детской безнадзорности и беспризорности в Российской Федерации как социального явления.
http://www.budgetrf.ru/Publications/Magazines/VestnikSF/2003/vestniksf207-14/vestniksf207-14020.htm
(13) В.Устинов: В РФ идет лакировка криминальной статистики http://top.rbc.ru/society/09/03/2005/89447.shtml В России насчитывается 2 млн несовершеннолетних беспризорников http://www.rian.ru/society/20020402/106100.html Число беспризорников в России достигло 5 миллионов http://news.mail.ru/politics/2169712/ и т.д.
(14) Статистика распространения наркомании в России в 2000-2010 гг. Справка http://www.rian.ru/spravka/20100422/225438645.html
(15) Состояние преступности в России. http://statistika.ru/law/2007/11/20/law_9329.html
(16) Цит. по: Артюхов В. Чем жалобнее вид, тем больше подают http://www.vesti-moscow.ru/rnews.html?id=62054&cid=15
(17) См. Смирнов И. Пророчество Троцкого. // Континент, 2003, №115 http://scepsis.ru/library/id_127.html
(18) Семенов Ю.И. Упадок и гибель античного мира. В кн.: Введение во всемирную историю. Выпуск 3. История цивилизованного общества (XXX в. до н.э. — XX в. н.э.). Долгопрудный. МФТИ, 2001. http://scepsis.ru/library/id_1920.html
(19) Эггерт К. "Ларс фон Триер выразил мысли большей части участников кинофорума" http://www.kommersant.ru/doc/1643882

Социальная паразитология. Часть 1.
gorgonopsia
А что?
Если продвинутая общественность – «немарксистская, ох, немарксистская!» - додумалась до «политической антропологии» (1), то почему бы нам не заняться социальной паразитологией?
По мере того, как «открытое общество» порывает с последними пережитками «трудовой этики», эта отрасль знания становится всё более актуальной, может быть, даже важнейшей из всех общественных наук.
Вот передо мной очень весомая книга, которой сам Бог отвел видное место в фундаменте новой научной дисциплины. «На "краю" советского общества. Социальные маргиналы как объект государственной политики. 1945-1960-е гг.» (М.: РОССПЭН, 2010, авторы – составители: Е. Ю. Зубкова, Т. Ю. Жукова).
Но это не монография, а сборник из серии «Документы советской истории». То есть собрание источников. Нормативные акты, проекты законов, дискуссии по этому поводу, ведомственные инструкции, докладные записки, справки и иные информационные материалы партийных комитетов, милиции, прокуратуры, органов социального обеспечения, обращения граждан в официальные инстанции. И как прикажете всё это рецензировать?
Бывает, что источник издают с такими обширными комментариями, которые по объёму сопоставимы с основным текстом и могут рассматриваться как самостоятельное исследование. Но в РОССПЭНовском красном томе вводные статьи занимают всего полсотни страниц (из 800), а комментарии к конкретным документам - либо сугубо технические («копия направлена прокурору Украинской ССР Р.А. Руденко» (с. 82), либо тоже представляют собой фрагменты источников, например, обширная цитата из выступления Н.С Хрущева в качестве комментария к «Материалам о реакции граждан…» на это самое выступление (с. 212).
Чью же работу мы должны оценивать? Н.С Хрущева? Прокуроров хрущевской эпохи? Или всё-таки современных авторов-составителей?
Начнём с авторов – составителей. По какому принципу они отбирали и систематизировали документы? Вроде бы, простой вопрос. Но только в тех случаях, когда заявлена конкретная тема: личность или событие. Понятно, какие документы отбирать в сборник к юбилею Ф. Лефорта: те, в которых упоминается Лефорт. В нашем же случае тема очень широкая, а в заглавие вынесено слово в кавычках, то есть вообще не термин, а метафора.
Подзаголовок не добавляет ясности. Кто такие «социальные маргиналы»? Во-первых, какими еще они могут быть, если речь идет о человеческом обществе? Во-вторых, достаточно беглого знакомства с тем, как трактуется слово «маргинал» в разных словарях, чтобы усомниться в его надёжности. И сами же авторы-составители это признают (с. 9). Значит, читатель вправе ожидать от них, что предмет исследования будет определено более чётко. Если «край», то край чего и с какой стороны? Если граница, то где она проходит и кого разделяет?
Действительно, во введении есть целый параграф «о понятиях и ярлыках». В нем воспроизведены десятки определений для «окраинных слоёв социума»: асоциальные, аномальные, антиобщественные и т.д. Но, удивительное дело, в результате получается, что НИ ОДНО не может быть взято на вооружение. Например, понятие «асоциальный» отвергнуто на том основании, что оно использовалось в Германии при национал –социализме (с. 9). Не работают даже «наиболее удачные» варианты. Таковым почему-то объявлен буквальный перевод «маргиналов» на русский язык: «пограничные, окраинные группы» (с. 10) видимо, слово «пограничный» в гитлеровской Германии не использовалось). Далее, пытаясь конкретизировать этот смутный образ, авторы безнадежно запутываются в собственных конструкциях. В конечном итоге, предмет исследования определяется через метафоры, толкования по аналогии – «и прочие категории, относящиеся к асоциальным элементам» (с.14) - и через формулировки, только что отвергнутые самими же авторами.
А героями книги оказываются – перечисляю по оглавлению – 1. Нищие и бродяги, 2. уголовные элементы и бывшие осуждённые, 3. алкоголики и наркоманы, 4. безнадзорные дети и подростки, 5. инвалиды, 6. кочующие цыгане. Три последние категории объединены в раздел «группы риска», хотя сами же авторы признают, что кочующие цыгане подпадают под определение бродяжничества (с. 50). Читатель может заметить: такая очевидно «аномальная» категория, как душевнобольные, в «группы риска» не включена. Почему? С другой стороны, огромное количество инвалидов вело нормальный образ жизни, не собираясь скатываться ни на какое общественное дно. Некоторые даже принадлежали к правящему классу. В самой же книге приведен документ: записка в ЦК ВКП(б) «о необоснованном установлении инвалидности руководящим работникам». Там фигурируют председатель райисполкома, его зам, секретари райкома партии, прокурор. Все они, используя служебное положение, «получают во ВТЭК экспертные заключения» об инвалидности, чтобы иметь от этого незаконную прибавку к жалованью (388). Вот, кстати, замечательная иллюстрация на тему коррупции: существовала ли она в СССР (конечно, существовала, как и в любой стране) и чем отличалась от нынешней.
К сожалению, современное состояние общественных наук (прежде всего, социологии) не располагает к строгому определению понятий. Здесь правит бал «взгляд и нечто». А если бы составители сборника попробовали вписать свой материал в объективную систему координат, они, может, и не стали бы легко и непринужденно избавляться от понятия «социального паразитизма» - как от порождения «советского нормативного дискурса» (с.12). Ведь в этом понятии есть конкретный смысл, а не просто «дискурс» (2). Трудоспособный человек, который не делает ничего полезного для окружающих и существует за чужой счет, является нахлебником, по-гречески – паразитом. Конечно, на практике возможны разногласия по поводу того, какую деятельность считать полезной. И советские чиновники сделали очень многое для того, чтобы извратить понятие общественно-полезного труда (о чём см. чуть ниже). Но я не думаю, что между историками разных школ и политических взглядов должны быть существенные разногласия, например, по поводу гражданина Мещерякова Г.В. из колхоза имени Буденного, который воровал хлеб и скот, отравил соседскую корову, а собственную беременную (на 8 месяце) жену «истязал» и пытался столкнуть в колодец (с. 481).
Разделение на честных тружеников и «асоциальных» паразитов – естественное и разумное.
Настолько естественное, что, даже не будучи чётко сформулировано, всё равно проявляется в содержании и структуре рецензируемого сборника.
И я бы не стал обвинять авторов-составителей в том, что они избегают формулировок, чреватых прямым конфликтом с официальной идеологией. Революционная смелость по месту работы (где получаешь деньги) – явление исключительно редкое, штучное, а требовать от людей самопожертвования, по меньшей мере, невежливо. Будучи читателем вежливым, я поставил бы авторам в заслугу то, что по целому ряду вопросов они высказывают очень разумные суждения, которые полностью подтверждаются документальными материалами.
Прежде всего, точно определена важнейшая (и, в конечном итоге, роковая) особенность советской социально-экономической политики: подмена понятий «общество» и «государство», и оценка труда не по реальным результатам, а по бюрократической отчетности. «В дальнейшем (после 1948 г. – И.С.) именно этот критерий – работа на государство – станет главным признаком, отделяющим «паразитов» от «не паразитов», «антиобщественные элементы» от «сознательных граждан» (с. 37). В силу своей классовой природы советское государство не могло признать общественно-полезным такой труд, который не был оприходован через канцелярию. И право подстраивалось под интересы бюрократии. В СССР миллионы нормальных граждан шили штаны (зачастую лучше фабричных), паяли электронику, починяли ботинки, выращивали в теплицах помидоры, записывали музыку на домашних студиях, и т.д., и т.п. – и оказались приравнены к ворам и проституткам (3).
В сборнике мы находим многочисленные примеры:
«Оборудовал кролиководческую ферму и стал жить за счет приносимых ею доходов. Ежегодно сдавал несколько сот шкур кроликов, а мясо продавал на рынке… Кизлярский народный суд… принял решение о выселении Василенко на 5 лет с конфискацией имущества: дома, коровы, быка и 340 штук кроликов» (с. 617)
«Имеют место… случаи, когда к антиобщественным элементам допускается неоправданно снисходительное отношение… Непонятная забота была проявлена в Челябинской области о высланной Каракчеевой, которая… не занималась общественно-полезным трудом, жила за счет выполнения частных заказов по пошиву одежды. Вместо решения вопроса о конфискации нажитого нетрудовым путем имущества, ей разрешили взять с собой сундук с вещами, швейную машинку и другие громоздкие вещи, на транспортировку которых использовался грузовой автомобиль, а в качестве грузчиков были привлечены работники милиции» (с. 619).
Обратите внимание: в данном случае милиционеры вели себя не так, как требовала идеология, а просто как люди. Это обнадеживает.
Но, к сожалению, не все официальные лица были настолько нормальны. Мы знаем, что за хронологическими рамками сборника продолжалась та же саморазрушительная политика. Последний пароксизм борьбы с «нетрудовыми» доходами ремесленников и крестьян пришелся на горбачевскую эпоху. Известный рок-бард Александр Новиков в 1985 году получил «сталинский» 10-летний срок за то, что собирал дома звукоусилительную аппаратуру (4).
Так что не надо искать виновников распада СССР далеко за океаном.
А если обратиться к опыту соседей и товарищей по партии, то китайская номенклатура довольно быстро сообразила, что созидательная энергия т.н. «частников» может стать мощнейшим фактором прогресса. Для советского же чиновника несчастная портниха Каракчеева так и осталась классовым врагом. Таких, как она, душили под красным знаменем, и продолжали душить под трехцветным, расчищая экономическое пространство для комсомольских мальчиков – мажоров, которые как раз являлись 100 %-ми, патентованными паразитами в обеих ипостасях, райкомовской и «реформаторской».
Все вышеизложенное, вроде бы, вписывается в расхожие представления о советском государстве как о «репрессивном», «тоталитарном» и т.д. Но история, как известно, сложнее и интереснее плоских схем. Вот прямо противоположная тенденция, которая во введении охарактеризована как «либеральная» (с. 35). Удивительно, но бюрократия, которая без колебаний уничтожила сотни тысяч ни в чем не повинных людей (включая своих же братьев по классу, друзей и близких родственников), вдруг проявляла политкорректность именно к тем, кто снисхождения не заслуживал.
«Преступник Виноградов, совершивший убийство работника милиции… приговорен к 10 годам лишения свободы» (187) – и заместителю министра внутренних дел, который подписал для Президиума Верховного Совета такую информацию о «принятых мерах», не приходит в голову, что цена, назначенная за жизнь его коллеги Московским Областным судом, мягко выражаясь, неадекватная. Другой милиционер, капитан Грибаков жалуется на бессилие против «уголовно -бродячего элемента», который «гастролирует по железным дорогам…, по пути совершая грабежи и убийства». Оказывается, «при задержании таковых они обычно отвечают, что документы у них вытащили», а «проверить всю ложь, которую они обычно говорят при допросах», за 48 часов невозможно, поэтому их отпускают под подписку, и они спокойно «выезжают в другие города» На календаре, извините, 1948 год (с. 658). Черниговская область. А как похоже на современную Западную Европу, где фальшивые «беженцы» прямо в аэропорту спускают в канализацию документы – и с этого момента считаются дорогими гостями местных налогоплательщиков.
«Грабежи и убийства», которые особенно умножились после печальной памяти «холодного лета пятьдесят третьего», вызывали возмущение тружеников самого разного ранга, от простых рабочий до академиков. Их письма приведены в сборнике.
Из Куйбышевской области: «Отдельные дома нашего города внешне начинают походить на тюрьмы, в окнах появляются решетки. В чем дело? Почему мы не можем в нашей стране строящегося коммунизма свободно работать, отдыхать, учиться?» (с. 157) (рабочие Монтажного управления № 5 треста «Нефтезаводмонтаж», всего 57 человек). Заметьте, как в Куйбышевской области в 50-е годы предвосхитили характерные черты «Духовного Возрождения» 90-х (решетки на окнах как символ свободы). Инженер Резников из Красноярска: «Я не вижу разницы между диверсантом, который взорвал театр или сжег библиотеку, и бандитом, грабителем, который, убивая и грабя честных тружеников, не дает им возможности посещать вечером эти учреждения. Мне непонятно, почему мы не называем таких людей врагами народа, почему не судим их и не расправляемся с ними как с врагами народа?» (с. 163) О том же пишут сотрудники Института горного дела РАН во главе с академиком Алекса́ндром Алекса́ндровичем Скочи́нским. http://www.mining-enc.ru/s/skochinskij/
«Бандиты должны квалифицироваться как враги народа, кем они, по существу, и являются» (185). По мнению ученых, за «убийство при особо отягчающих обстоятельствах» следовало бы, как правило, назначать высшую меру наказания. Подчеркиваю: речь идет не о всяком убийстве. Только об убийстве при отягчающих обстоятельствах. И такой подход, по крайней мере, до середины прошлого века считался само собою разумеющимся в большинстве промышленно развитых стран. Простой англичанин или француз были бы очень удивлены, услышав, что душегубу, потерявшему всякий человеческий облик, должна быть сохранена его драгоценная жизнь. То есть, в этом вопросе между гражданами советскими и несоветскими не отмечалось существенных разногласий.
Несколько иную позицию заняли официальные инстанции. Заключение Верховного Суда СССР: «следует прежде всего возразить против предложения… о более широком применении судами высшей меры наказания по делам об убийствах» (с. 190). «Данные показывают, что после введения смертной казни за умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах снижения этого вида преступлений не последовало» (с. 189). Читаем документ внимательно и отмечаем на полях: смертная казнь за умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах введена в апреле 1954 г., на практике она применялась редко (не чаще, чем в одном случае из пяти), а данные представлены только до середины 1957 года: странно было бы ожидать от ужесточения закона столь быстрых результатов, особенно с учетом предшествовавшей массовой амнистии.
Другая проблема, волновавшая сотрудников Горного института – то, что закон «фактически не предоставляет права на самозащиту подвергшемуся нападению» - как мы знаем, не была должным образом решена до самого конца Советской власти (5).
Приведенные в сборнике реальные письма и обращения трудящихся совершенно не соответствуют тому карикатурному образу советского человека («совка», «винтика» и т.п.), который последние два десятилетия утверждается через СМИ, образование и кинематограф. Люди достаточно свободно обращаются к властям по серьезным общественным вопросам, они обеспокоены не только личным благополучием, но и судьбой страны, при этом суждения их, пусть и не безошибочные, но, как правило, рациональные и здравые. Например, все аргументы по поводу лечения наркоманов и алкоголиков (добровольного или принудительного) были высказаны еще на рубеже 50- 60-х годов. «В законе должно быть особым пунктом записано в отношении хронических алкоголиков – принудительное лечение» (с. 243). «Ему необходимо лечиться, но так как он уже давно пропил разум – лечиться он не желает… Есть только один выход – принудительное лечение. Но такого закона нет, и человек погибает» (с. 249). «Практика лечебных учреждений показывает, что наркотики отнимают у человека волю… Можно ли рассчитывать на разумный подход… со стороны человека, ум которого одурманен ядом?» (с. 255).
В данном вопросе государство согласилось с гражданами (и со здравым смыслом). Но на развалинах СССР, как мы знаем, возобладали т.н. специалисты, способные всерьез рассуждать о «правах и свободах» наркотического деграданта. То есть, простите мою неполиткорректность, «потребителя наркотиков» (6).
С другой стороны, большая политическая опасность, вырастающая из криминальной стихии, так и не была воспринята руководством всерьез. Хотя «снизу» она представлялась совершенно очевидной. И это не просто мнение. Конкретные материалы, представленные в книге, показывают, что жертвами пьяных уголовников становились руководящие работники, в том числе партийные (с.161,180, 184 и т.д.) - «освобожденный по амнистии Прокудин ограбил секретаря райкома партии» (с. 27), грабители врывались в государственные учреждения, они могли дезорганизовать работу крупных предприятий и целых городов. И что самое страшное: уголовная субкультура активно втягивала в себя нормальную молодежь (с. 312 и др.) Патологический репертуар «интеллигенция поет блатные песни» (и не только интеллигенция) формировался именно тогда, в 50-е годы.
И ведь нельзя сказать, что меры не принимались. На конкретные вызовы тогдашнее руководство реагировало решительно. Особенно жестоких убийц расстреливали без оглядки на Брюссель. Очаги криминальной активности быстро гасились. Методы борьбы с конкретными разновидностями незаконного «промысла» изобретались точные и эффективные. В результате советская статистика выглядела неплохо, а по некоторым показателям – едва ли не идеально. Но кампании не складывались в стратегию, в трезвое понимание общих причин и последствий.

?

Log in