August 27th, 2017

Чем сердце успокоится, окончание.

6. Дорога к храму – а вдоль дороги мёртвые с косами стоят

К.С. Льюис был последовательнее и строже своего друга Толкиена. В «Хрониках Нарнии» он довольно точно Воспроизвёл Священную историю от первого дня творения до Апокалипсиса. Чудесный лев Аслан – Бог –отец и Бог-сын в одном лице, он создаёт новый мир - Нарнию - приносит себя в жертву как
«Аслан сказал: «Теперь кончай». Великан бросил свой рог в море, вытянул руку – она выглядела черной и казалась длиной в тысячу миль – вдоль неба, и достал до солнца. Он взял солнце и сжал его в руке, как вы можете сжать апельсин» (14)
«Хроники Нарнии» откровенно рассчитаны на детскую аудиторию, поэтому в них проблема теодицеи (оправдания Божества) поставлена очень чётко и совершенно очищена от схоластики, которая обыкновенно затуманивает её в специальной литературе. Тем мне менее, оценки центрального персонажа могут быть полярными.
«В цикле о фантастической стране Нарнии, - писал о. Александр Мень, - дан не исторический Христос. Его символизирует образ священного Льва Аслана. Однако этот иносказательный образ ближе к евангельскому Христу по духу, чем все попытки романистов «живописать» события Нового Завета» (15)
Но вот другая точка зрения. Аслан создаёт мир и всё живое «смеяся и играя», затем наблюдает за мельтешением существ. Наделённый абсолютным могуществом, он протягивает руку, простите, лапу далеко не всем. Не напоминает ли он порочного мальчишку, который бросает в воду щенят и смотрит, как они барахтаются: одних вытащит, других притопит окончательно? По мнению оппонентов, Льюису удалось то, к чему стремились Берлиоз и Бездомный в «Мастере и Маргарите»: создать антирелигиозное произведение сокрушительной силы. Если Бог таков, Сатана уже не нужен.
Однако в заключительной хронике, именуемой «Последняя битва» и соответствующей Апокалипсису, Льюис ясно даёт понять, что героев ожидает новая, вечная жизнь: «всё, что было важного в старой Нарнии, все добрые существа вошли в настоящую Нарнию через Двери» (16).
Речь идёт о посмертной судьбе душ, и здесь Льюис высказывается определённее, нежели Толкиен.
«Когда они подходили к Аслану, с каждым из них что-то случалось. Все глядели ему прямо в лицо; я не думаю, что у них был выбор — глядеть или нет. И когда они так смотрели, выражение их лиц ужасным образом менялось — появлялись страх и ненависть. На лицах говорящих зверей страх и ненависть удерживались долю секунды, и было видно, как они внезапно переставали быть говорящими и становились обычными животными. Все эти создания сворачивали направо — от него налево, и оказывались в его огромной черной тени, которая (как вы помните) лежала влево от дверного проема. Дети их никогда больше не видели и я не знаю, что с ними стало. Но другие смотрели в лицо Аслана с любовью, хотя кое-кто и был испуган. Эти проходили в Дверь справа от Аслана… Все вытеснила огромная радость…» (17)
Таким образом, посмертные судьбы «добрых» и «злых» (послушных и непослушных) различаются самым принципиальным образом. А проблема теодицеи не решается, просто переносится на новый уровень.
В «Космической трилогии» («За пределы безмолвной планеты» - «Переландра» - «Мерзейшая мощь») Льюис описывает планеты Солнечной системы, которые, в отличие от грешной Земли, не ведали грехопадения, то есть являются идеальными мирами в полном смысле слова. Марс населён милыми говорящими животными, которые не боятся смерти и полностью послушны своим повелителям эльдилам (напоминающим толкиеновских валаров), даже когда повелители решают уничтожить этих простодушных созданий – то небольшими партиями («они готовы были следовать порченым советам, - вспоминает марсианский архангел Уарса, - Они могли построить неболёты. Некоторых я излечил, некоторых развоплотил»), а то и радикально: «Теперь уже скоро, очень скоро я положу конец моему миру» (18).
Венера тоже безгрешна, но населена только двумя существами, аналогичными Адаму и Еве до встречи со змием. Соответственно, их окружает рай, где юная природа необычайно ласкова к людям. Однако посланекц тёмных сил пытается повторить библейский опыт – соблазнить Еву, пробудив в ней собственную волю (качество, абсолютно чуждое льюисовской утопии). В конце концов положительный герой с Земли, оказавшийся свидетелем происходящего, долго и подробно убивает провокатора. Победу венчает сюрреалистические эпизоды, в которых перед героем предстают силы света во всём величии, настоящем и будущем. Они далеки как от реального опыта, так и от христианской космогонии, ближе к индуизму . Ангелы именуют деяния Творца «великой игрой» или «великим танцем». Однако из сюрреалистических образов герои извлекают нравственное оправдание совершенно конкретным действиям: например, безгрешный венерианский Адам намеревается взорвать Луну и сбросить её обломки на Землю (19).
Третья книга цикла уже не имеет прямого отношения к утопии, поскольку действие переносится в Англию ХХ века. Средоточием «мерзейшей мощи» здесь выступает некий научный институт, и его происки разрушаются совместными усилиями сверхъестественных сил и простых англичан.
Вместе с тем, именно здесь Льюис – утопист в полоном смысле, поскольку он не только «знает, как надо» (чем отличается от таких писателей как Саймак, Брэдбери и Артур Кларк, у которых нет универсальных ответов), но и может точно указать «дорогу к Храму». В этом его очевидное преимущество и перед Ефремовым. Что же, по Льюису, приближает человека ХХ столетия к идеалу? Что отдаляет от него?
Источник Зла – в отпадении от Божественного Добра. На это людей, как и ангелов, толкает «гордыня», то есть своеволие. Можно вспомнить, что коммунистическое общество Ефремова тоже не поощряет выступающих против общего блага: один из персонажей «Туманности», математик Бет Лон высылается на Остров Забвения. Однако Бет Лон совершил совершенно конкретные действия, причинившие конкретное зло: погибли люди. Для Льюиса же своеволие и вольномыслие предосудительны сами по себе. Поэтому он изображает науку и учёных в самом неприглядном виде, исследовательский институт для него – филиал преисподней в прямом смысле слова, в роли змия выступает знаменитый профессор. И если Толкиен, по остроумному замечанию Бориса Жукова, скорее «технофоб», то Льюис идёт дальше и смелее. Дьявол у него проявляет свою провокационную сущность именно тем, что предлагает человеку поразмышлять, пофилософствовать.
Героине романа «Мерзейшая мощь» в цитадели светлых сил преподают урок, как следует относиться к браку с нелюбимым мужчиной, который, надо признать, не обращает на милую Джейн никакого внимания. «Если мой муж неправ, я не обязана с ним соглашаться,» - говорит Джейн. «Вы утратили любовь, греша против послушания, - отвечает ей наставник, - Равенство — еще не самое главное. Никакого равенства нет… Послушание и смирение необходимы в супружеской любви». Квинтэссенция эпизода (если не всей книги) – формулировка «речь идет не о том, как вы или я смотрим на брак, а о том, как смотрят на него мои повелители.… Они вас не спросят» (20).
В порядке антитезы нельзя не вспомнить о подчёркнутом уважении к женщине во всех произведениях Ефремова, не только фантастических. «Таис Афинская» и «Час Быка» смело могут быть названы феминистскими романами. «Женщине оскорбительна необходимость самоограничения», - говорит Эвиза, одна из любимых героинь Ефремова, вступая в прямую полемику с идеалом Льюиса (21).


7. Если бы какой мудрец сказал, что знает…


Восприятие добра как послушания, традиционное для церковной литературы, действительно помогает человеку обрести если не спасение, то утешение. Однако здесь возникают противоречия не только этического, но и чисто технологического характера. Как определить, кому следует подчиняться, а кому нет? Ведь в реальной жизни добрые и злые не раскрашены как шахматы в разные цвета. Волк может не только походить на бабушку, но и являться ею в значительной степени. Отправившись в путешествие с Гэндальфом, вы можете только под конец с ужасом осознать, что вашим вождём и боевым товарищем был назгул. Что поможет сделать правильный выбор? Древние книги, в которых великие озарения перемешаны с нелепыми суевериями? Но ведь именно в эпохи, когда эти книги были обязательным руководством к действию, ссылками на них оправдывали любое преступление.
Настало время обратиться к концепции мирового Добра и Зла у Ефремова. По-видимому, она достаточно оригинальна (не имеет прямых параллелей в марксистском каноне).



«Инферно – от латинского слова «нижний, подземный», оно означало ад. До нас дошла великолепная поэма Данте, который… воображением создал мрачную картину многоступенчатого инферно. Он же объяснил понятную прежде лишь оккультистам страшную суть наименования «инферно», его безвыходность. «Оставь надежду всяк сюда входящий…»
…Эволюция всей жизни на Земле как страшный путь горя и смерти… Пресловутый естественный отбор природы предстал как самое яркое выражение инфернальности, метод добиваться улучшения вслепую, как в игре, бросая кости несчетное число раз. Но за каждым броском стоят миллионы жизней, погибавших в страдании и безысходности. Жестокий отбор формировал и направлял эволюцию по пути совершенствования организма только в одном, главном, направлении – наибольшей свободы, независимости от внешней среды. Но это неизбежно требовало повышения остроты чувств – даже просто нервной деятельности – и вело за собой обязательное увеличение суммы страданий на жизненном пути…
Многотысячные скопища крокодилообразных земноводных, копошившихся в липком иле в болотах и лагунах; озерки, переполненные саламандрами, змеевидными и ящеровидными тварями, погибавшими миллионами в бессмысленной борьбе за существование…Выше по земным слоям и геологическому времени появились миллионы птиц, затем гигантские стада зверей. Неизбежно росло развитие мозга и чувств , все сильнее становился страх смерти , забота о потомстве, всё ощутимее страдания пожираемых, в тесном мироощущении которых огромные хищники должны были представлять подобия демонов и дьяволов, созданных впоследствии воображением человека. И никто и ничто не могло помочь… Человек, как существо мыслящее, попал в двойное инферно – для тела и для души… Человек с его сильными чувствами, памятью, умением понимать будущее, вскоре осознал, что, как и все земные твари, он приговорен от рождения к смерти. Вопрос лишь в сроке исполнения и том количестве страдания, какое выпадет на долю именно этого индивида. И чем выше, чище, благороднее человек, тем большая мера страдания будет ему отпущена "щедрой" природой и общественным бытием… — до тех пор, пока мудрость людей, объединившихся в титанических усилиях, не оборвет этой игры слепых стихийных сил, продолжающейся уже миллиарды лет...
Если уж находиться в инферно, сознавая его и невозможность выхода для отдельного человека из-за длительности процесса, то это имеет смысл лишь для того, чтобы помогать его уничтожению, следовательно, помогать другим, делая добро» (22).
Таким образом, зло здесь выступает как бессмысленное хаотическое начало. Добро, напротив, сила разумная и одухотворенная. И сколько бы язвительных замечаний не отпускалось в последнее время по поводу «веры в прогресс», она де-факто продолжает оставаться главной направляющей силой всякого реального развития, даже самый расфундаментальный иранский аятолла вынужден распространять свои идеи посредством достижений научно-технической революции, будь то телевидение или динамит.
Но снимает ли Ефремов то противоречие человеческого существования, которое мучает нас со времен Экклезиаста, оставившего безнадёжные строки: «и любовь их, и ненависть их, и ревность их уже исчезли, и нет им более части вовеки ни в чём, что делается под Солнцем» (9:6).


«Не думаю, чтобы мысль о продолжении жизни целого «человечества» могла бы успокаивать личность. Ведь все наши интересы, всё связано с личностью просто потому, что мы живём мыслью. Всякий не созерцатель, а деятель не может успокоиться с мыслью, что его близкие, такие же, как он, погибнут с этой жизнью. Он может забыться и, может быть, покориться», -
записывал В. И. Вернадский в дневнике (23).
Смерть, пусть самая поздняя и безболезненная, остаётся непереносимой, и с этой точки зрения не только такой тонкий психолог как Льюис, но и любой шаман, дающий почитателям надежду на вечную жизнь среди духов, будет для многих предпочтительнее «реального гуманиста» Ефремова.
Однако попробуем задать себе простой вопрос: оправдана ли столь жёсткая альтернатива? Или, как его сформулировал латвийский католический епископ В. Нюкш в ходе круглого стола «Коммунизм и христианство», «вопрос в том, насколько коммунизм связан с материализмом? Так ли неразрывна эта связь?» (25)
Утверждая разум и гуманность во Вселенной, люди продолжают миссию Бога в материальном мире – в соответствии с идеями французского антрополога и теолога Тейяра де Шардена.
Система Ефремова – открытая, автор исходит из того, что познание и совершенствование неограниченны. На тех этапах, которые отражены в романе, она не включает высшего разумного начала или индивидуального бессмертия в какой-либо форме. Однако это не значит, что они вовсе исключены. Способность системы к развитию – безусловное преимущество Ефремова перед теми авторами, которые заранее связывают себя жёсткими формулировками, в том числе и о том, о чём человек вообще вряд ли вправе выносить судебные постановления, ведь «сколько бы человек ни трудился в исследовании, он всё-таки не постигнет этого, и если бы какой мудрец сказал, что он знает, он не может постигнуть этого» (Экклезиаст, 8:17) (26). Наверное, Ефремов дальше от Бога, чем Артур Кларк или Клиффорд Саймак. Однако он, коммунист и атеист, значительно ближе к Нему, чем большинство церковных писателей. Если, конечно, справедливо утверждение, что «Бог есть любовь».

***
Может быть, некоторые увидят между строк этой статьи недоверие и враждебность к Западу: мол, наши писатели лучше. Однако в действительности и Ефремов, и Стругацкие, как и вся традиция, которую они развивают, принадлежит именно западной цивилизации, в этом отношении они не отличаются от Льюиса, Толкиена и М. Муркока. «Незападным» фантастом можно считать разве что Петухова, издающего газету «Голос Вселенной». Впрочем, эти географические дефиниции теряют всякий смысл по мере того, как «западная» цивилизация становится универсальной, без прилагательных. Одно из её исторических преимуществ – плюрализм, то есть возможность выбирать «вождя или дорогу», возможность тоже не абсолютная, по своему ограниченная, но большая, чем предусматривала любая из предшествующих систем. Надо полагать, со временем эмоциональная антикоммунистическая волна схлынет (как антихристианская волна, порождённая эпохой Просвещения), и люди смогут более рационально и взвешенно оценить ХХ столетие: не только социально-экономические и политические коллизии, но и не менее драматический опыт развития и столкновения идей.
Илья Смирнов.
Солидарность, 1995, № 5 – 6.



(1) Ефремов И.А. Туманность Андромеды. М., 1961, с. 49 – 51.
(2) Подробнее см. описание «пресс-конференции» по вопросам секса в романе «Час Быка». М., 1991, с. 329 – 333.
(3) Новый мир, 1989, № 5. Пожалуй, это единственный сильный довод в работе, претендующей на переоценку «утопических иллюзий» Стругацких с точки зрения неких «общечеловеческих ценностей и идеалов». В. Сербиненко, к сожалению, забыл уточнить, каких. Не тех ли, о которых пойдёт речь ниже?
(4) Библиотека современной фантастики, т. 4. Станислав Лем. М., Молодая гвардия, 1965, с. 8.
(5) Там же пребывают души умерших. Отметим, что суждения Толкиена о посмертной судьбе душ, разлучённых с телами, весьма туманны и противоречивы, и рай, и ад он фактически переносит на землю.
(6) Арбитман Р. Верблюденс. Из фантастов в фанаты. // Общая газета, 1994, № 28.
(7) Толкиен Д.Р.Р. Хранители. 1 часть «Властелина колец». Перевод В. Муравьева и А. Кистяковского. М.: Радуга, 1991, с. 87.
(8) Толкиен Д.Р.Р.Сильмариллион. М.: Гиль Эстели, 1992, с. 319.
(9) Толкиен Д.Р.Р. Две твердыни. 2 часть «Властелина колец». М.: Радуга, 1991, с. 119, 219.
(10) Крылов А. Кольцо тьмы в светлом королевстве. // Солидарность. 1994, № 17
(11) Сильмариллион, с. 328.
(12) Час Быка, с. 241.
(13) Две твердыни, с. 160, 171.
(14) Льюис К.С. Хроники Нарнии. М.: Космополис, 1991, с. 666.
(15) Мень А. В поисках подлинного Христа. // Иностранная литература, 1991, № 3, с. 246.
(16) Хроники Нарнии, с. 673.
(17) Там же, с. 664.
(18) Льюис К.С. Космическая трилогия. За пределы безмолвной планеты. Переландра. М.: ЛШ Вече, 1994, с. 145.
(19) Там же, с. 322.
(20) Льюис К.С. Мерзейшая мощь. // Согласие, 1992, № 2, с. 120 – 121.
(21) Час Быка, с. 332.
(22) Час Быка, с. 106 – 112.
(23) Вернадский В.И. Основою жизни – искание истины. // Новый мир, 1988, № 3, с. 211.
(24) Коммунизм и христианство // Иностранная литература, 1989, № 5, с. 213. К сожалению, наше общество быстро проскочило продуктивную стадию диалога (примером которого может служить данный круглый стол, организованный при участии Грэма Грина) и упёрлось в бетонный забор очередной идеологии.
(25) Ср. у Вернадского. «Христианство, по моему мнению, принцип очень сильный и губительный, так как оно рушит сознание, ставя ему рамки и убеждая верующих в его законченности» (цит. соч., с. 222). http://imwerden.de/pdf/novy_mir_1988_03__ocr.pdf

Чем сердце успокоится, продолжение

4. «Мёртвые души» профессора Толкиена.

Альтернатива «космической опере» всегда присутствовала в западной фантастике. Наибольший интерес для нас представляют те книги, формально относящиеся к жанру фэнтэзи (сказочной фантастике), где авторы сознательно моделировали новую реальность в соответствии с религиозным каноном (как Ефремов строил свой мир по Марксу). Такие английские писатели как Джон Рональд Руэл Толкиен (1892 – 1973) и Клайв Стейплз Льюис (1898 – 1963) могут быть с полным правом названы великими христианскими утопистами ХХ столетия.
Вряд ли нужно пересказывать сюжет эпопеи Толкиена («Сильмариллион» + «Хоббит» + трилогия «Властелин колец»). Можно лишь напомнить основную расстановку сил.
На Западе – светлое царство Валинор, где правят мудрые и справедливые валары, соединившие в себе образы архангелов и гуманизированных языческих «отраслевых» богов (5). Валинору покровительствует сам Создатель, именуемый у Толкиена Илуватар. На Востоке мрачное царство Мордор, где правит падший ангел Саурон, восставший против Илуватара. Ареной грандиозного противоборства, втягивающего в себя множество разнообразных созданий, становится материк Средиземье. Вождём и координатором светлых сил выступает мудрец Гэндальф, то ли младший демиург, то ли сам верховный правитель Валинора архангел Манвэ в человеческом облике (этот вопрос у автора окончательно не решен). – своего рода прогрессор, посланный на грешную землю из рая. Его антагонист – Король-Призрак, бывший человек, а ныне оружие Саурона, которому он продал душу.
Увлечение Толкиеном стало в нашей стране всеобщим и таким же обязательным для интеллигентного человека, как увлечение Булгаковым после первой публикации «Мастера и Маргариты». Но вскоре раздались протестующие голоса, из них наиболее резкий – Романа Арбитмана (6). Арбитман прямо противопоставил «многоцветный, амбивалентный и очень непростой мир Стругацких» - «чёрно-белой Вселенной Толкиена». Пожалуй, трудно придумать более уничижительную оценку писателя. Но справедлива ли она?
В первом томе «Властелина колец» мы находим удивительно мудрые и поэтичные сцены. Вот великий маг Гэндальф отталкивает Кольцо Всевластия – зловещий сувенир, который даёт власть над миром, одновременно преображая своего владельца чудовищным образом.
«– Нет! – вскрикнул Гэндальф, отпрянув. – Будь у меня такое страшное могущество, я стал бы всевластным рабом Кольца. – Глаза его сверкнули, лицо озарилось изнутри темным огнем. – Нет, не мне! Ужасен Черный Властелин – а ведь я могу стать еще ужаснее. Кольцо знает путь к моему сердцу, знает, что меня мучает жалость ко всем слабым и беззащитным, а с его помощью – о, как бы надежно я их защитил, чтобы превратить потом в своих рабов. Не навязывай мне его! Я не сумею стать просто хранителем, слишком оно мне нужно. Предо мной – мрак и смерть» (7).
Назгулы – некогда «величавые и гордые люди», которые хотели стать ещё сильнее, а превратились в смертоносное ничто, в воинов, неуязвимых именно потому, что они давно уже мертвы: «раньше или позже, что зависело от их природной силы и от того, добро или зло двигало ими с самого начала… они подпадали под власть кольца Саурона» (8).
По логике толкиеновского мифа (каким он представляется изначально)победитель дьявола должен стать его преемником. Такая судьба ожидала древнего героя Исилдура, который некогда отнял у Саурона кольцо, но случайно погиб, не успев воспользоваться его магической силой. Хочется сказать: к своему счастью, ибо, по Толкиену, «есть вещи страшнее, чем смерть». Но конечный итог зависит не столько от могущественных воинов и магов, сколько от маленького, милого и смешного хоббита Фродо Торбинса, в полноми соответствии с апостолом Павлом: «незнатное мира и уничиженное, И ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее» (1-е Коринф. 1 :28).
Вряд ли здесь уместны такие характеристики как «чёрно-белый» и «примитивный».
Однако по мере развития сюжета «Властелина колец» (ко 2 части и особенно к 3-ей) инвективы Арбитмана выглядят всё убедительнее. Писатель Толкиен терпит сокрушительное поражение вместе с полководцем Сауроном. Ни один из гениальных сюжетных ходов, заявленных с самого начала, не получает достойного развития (кроме единственного, о котором речь впереди). Массовые батальные сцены, занимающие в 3 части («Возвращение короля») центральное место, напоминают задорные повести про пионеров –героев, которые разгоняют отборных головорезов СС. Читатель мог строить разные предположения о судьбе Короля – Призрака, вождя назгулов. Например: неуязвимый в ЭТОМ мире, он обретает возмездие (и долгожданный покой) из мира теней, от призрачной руки одной из своих бесчисленных жертв. Но нет. Назгулов, заявленных как непобедимые воины, в дальнейшем гоняют и в хвост, и в гриву все, кому не лень. И вождя их ждет анекдотический конец какого-нибудь «барона фон дер Пшика». Сначала его с позором прогоняют из городских ворот, потом закалывают как овцу его верховое животное (дракона, между прочим), наконец, самого полководца призраков уничтожает пионерка… Простите, юная аристократка, пробравшаяся в мужской одежде на поле боя. Спрашивается, за что же бедные назгулы продали свои души? О рядовых вражеской армии и говорить нечего. Их массовое уничтожение превращается в разновидность сельскохозяйственных работ, не слишком трудоемких, поскольку с ними справляются даже маленькие хоббитов.
Сюжетный ход с Гэндальфом, который, возможно, всё-таки погиб в 1 части в поединке с духом Барлогом, но был «отпущен смертью на поруки» (9) – тупик. Тема теневого мира, куда открывает доступ Кольцо Всевластия – тоже тупик. Образ предателя Сарумана, который в борьбе с Врагом так хорошо изучил его повадки, что сам стал на него похожим – примитивнейшее решение, опять-таки через массовый мордобой.
Лёгкость побед над силами мирового Зла лишает подвиг Фродо всякого величия (и смысла).
Трудно предположить, что талантливый писатель к концу трилогии разучился писать. В беседе с автором этих строк один из знатоков и переводчиков Толкиена высказал более основательное предположение: разгадку следует искать в мировоззрении создателя Средиземья.
Верующий христианин, Толкиен не мог принять «пугающе амбивалентного мира», где добро и зло переплетены, а победитель тирана закономерно становится его наследником, где, по выражению тех же Стругацких, «нет аверса без реверса», где родная страна Толкиена одновременно поддерживала «пражскую весну» - и нигерийского диктатора генерала Говона, уничтожавшего в Нигерии христианское племя ибо. Автор «Властелина колец» испугался тех мучительных вопросов, которые задал в 1 томе себе и читателям, и предпочёл, наступая на горло собственной песне, спрятаться от них в примитивную схему, где конфликты в самом деле «переведены в плоскость шахматной доски» (Арбитман).

5. «Убий» или «не убий»?

Приглядимся внимательнее к белым фигурам. «Толкиен создал мир мечты, второй мир ХХ века, мир идеализированного средневековья», - пишет Алексей Крылов (10). Точнее не скажешь. «Остров блаженных» Валинор – теократическая монархия. Его союзники – феодальные королевства. Восстановление справедливости олицетворяет законный, то есть наследственный правитель, который уже по этому основанию достоин занять самый высокий трон Средиземья, оттеснив нелегитимную (хотя и не менее героическую) династию. Не стоит воспринимать эти претензии с иронией: мол, кто же еще может действовать в сказке, кроме принцев и принцесс? Это не просто антураж, но отражение общих принципов иерархического миропорядка, где верховный сюзерен Илуватар является источником легитимности для нижестоящих, далее по цепочке. Кстати, Хоббитания, откуда родом самые живые и человечные персонажи трилогии, совершенно выпадает из феодальной схемы, она больше похожа на швейцарский кантон. Первопричина зла – в «отпадении», в бунте некоторых ангелов против Создателя. Далее они уже наделяют злом (совращают) создания низшего ранга, формируя свою черную иерархию. Мировоззрение Толкиена соответствует библейскому. Более того: продолжая традиции реального (а не идеального) Средневековья, он склонен считать своих персонажей обречёнными на спасение или гибель по рождению. Эльфы не склонны ко злу, а их двоюродные братья орки все как один прокляты. Люди с Запада более морально устойчивы, нежели люди с Востока или Юга. «Кровь нуменорцев, - писал Толкиен, - мешалась с кровью прочих людей, и их мудрость и могущество умалялись» (11) В вышеупомянутой статье А. Крылова Толкиену противопоставляется его «продолжатель» Николай Перумов, которого Крылов справедливо упрекает в жестокости и кровожадности. Хотя Перумов, действительно, не Толкиен, но именно в этом он следует оригиналу. Каждая победа сил добра завершается массовым поголовным уничтожением орков, которых в плен не берут. Вспомним, что у Стругацких враги Руматы подбадривали себя тем, что землянин не может убивать. В «Часе Быка» Ефремова часть земной экспедиции гибнет только потому, что не может обратить мощь своей техники против разумных существ, даже одержимых злом. В «Туманности Андромеды» тигров, напавших на людей, не убивают, а только усыпляют.
Но еще интереснее сравнить реплики персонажей, их тон и настроение.
У Ефремова: «Будь вместо меня здесь Фай Родис…, боюсь и она не добилась бы ничего хорошего. Разве что применила бы свою силу массового гипноза. Ну, остановила бы их, а что дальше? … Не избивать же их лазерным лучом только для того, чтобы спасти свои драгоценные жизни! — … Нет, конечно, — Тивиса умолкла, прислушиваясь к шуму толпы, доносившемуся через ограду кладбища» (12)
У Толкиена: «Двадцать один! — воскликнул Гимли, взмахнув секирой и распластав последнего орка. — Вот мы и сравнялись в счёте с любезным другом Леголасом»… Орков в живых не осталось, и не было числа их трупам… Трупы орков свалили поодаль, и неведомо было, что делать с огромными грудами мертвечины. «И не возитесь с трупьём, — велел он (Гэндальф)…» (13)
Прогрессорам коммунистической утопии не позавидуешь. Они должны выполнить задачу и по возможности остаться в живых, соблюдая заповедь «не убий», что без явного насилия над логикой затруднительно даже в фантастическом романе. Стругацкие фактически капитулировали перед этим парадоксом, и их утопия переродилась в детектив, Ефремов изобретал паллиативные решения (довольно неуклюжие), вроде автоматической защиты, от которой пули рикошетом возвращаются на адрес отправителя, или непрошеных инопланетных помощников, которые делают за землян грязную работу. Видимо, «не убий» остается недостижимым идеалом. Но героев (и авторов) советской фантастики это мучает, а герои Толкиена не испытывают по поводу пролития крови не только душевных терзаний, но даже мимолетной задумчивости (сближаясь тем самым с демоническими персонажами Муркока и Желязны). Единственное исключение - взаимоотношения Фродо и мерзкого Горлума, однако Горлум, во-первых, родственник хоббитов, а во-вторых, именно эта сюжетная линия достойно доведена автором до конца: Кольцо всё-таки подчиняет себе героя, а негодяй, непонятно зачем (по доброте душевной) им помилованный, становится невольным спасителем.
Чтобы выбраться из щекотливой ситуации, поклонники Толкиена объявляют орков, троллей и прочих служителей зла «существами, не имеющими самостоятельного бытия», своего рода роботами дьявола Саурона, а раз так, то и убивать их не грех. Само по себе объяснение весьма характерно: со времён Иисуса Навина до Гитлера и далее геноцид оправдывается именно тем, что жертвы – враги Бога и порождения Сатаны, существа неполноценные. Правда, у Толкиена те же орки изображены, пусть крайне несимпатичными, но всё же разумными созданиями, наделёнными индивидуальной волей, у них есть язык, личные имена, иерархия и пр. Просто они, с точки зрения автора, прокляты от рождения, ибо их сотворил не Илуватар, а его черный антагонист.
Лучший комментарий по этому поводу мог бы дать Клиффорд Саймак. В серии его романов о путешествии по магически изменённой Англии героями тоже приходится сражаться с «нечистью» - практически с теми же злыми созданиями фольклорного происхождения, которые водятся в Средиземье, однако как же отличается поведение героев! Кто-то пожалел раненого дракона, кто-то подобрал маленького тролля, изгнанного соплеменниками, им в конце концов даже поселил его у себя на родине под мостом. Дело не в том, что один писатель добрее другого (хотя Саймака среди коллег выделяет поразительная способность сопереживать всему живому) – дело в идеологии.

Чем сердце успокоится.

«…Вот, Я творю новое небо и новую землю, и прежние уже не будут воспоминаемы и не придут на сердце. А вы будете веселиться и радоваться вовеки о том, что Я творю: ибо вот, Я творю Иерусалим веселием и народ его радостью… И не услышится в нем более голос плача и голос вопля»

Исайя 65: 18 – 19


Общество без идеала нежизнеспособно – как человек, потерявший смысл своего индивидуального пути. Оно еще может существовать по инерции до первого серьёзного испытания, которое либо разрушит всё до основания, либо призовёт к служению нового пророка с новым ответом на вечный гамлетовский вопрос. Идеал не может быть выражен в рациональной форме (наподобие строительного проекта), поскольку он в принципе лежит вне рациональной сферы, вне доказательств и опровержений, но гораздо глубже, в области тех фундаментальных ценностях, на которых как на аксиомах и строятся все доказательства. Попытки «строго научно» обосновать утопию устаревают ещё при жизни основоположников, скрупулёзные классификации Фурье и незавершенный «Капитал» тому примеры (не говоря уже о программе «500 дней»). Но сам идеал остаётся жить. И если умирает, то совсем по другим причинам, а не потому что кто-то что-то опроверг. Что вообще могут доказать друг другу европейский либерал и афганский фундаменталист? Идеал живёт в эмоционально окрашенных образах. Именно они становятся силой, когда овладевают массами. И тогда мы видим, как миллионы людей, не имеющих понятия о богословии, идут на смерть и убивают других, потому что отождествляют себя с христианством. То же самое происходит с красноармейцем Суховым и его товарищами, не читавшими ни «Капитала», ни «Государства и революции». Более мирный пример – массовая скупка заведомо жульнических «акций» населением, уверовавшим в «цивилизованное рыночное общество».
Формирование идеалов – та сфера, где религия (в широком смысле слова) соединяется с искусством. Важнейшим жанром становится УТОПИЯ, которая постоянно (и, надо полагать, не случайно) сопровождается зеркальным отражением, АНТИУТОПИЕЙ. Великие утопии Исайи, Августина, Конфуция, Томаса Мора стали дорожными знаками на путях истории. Творчество в этой области будет продолжаться до тех пор, пока существует род людской. Современная утопия порой выступает в неожиданных формах (любопытно было бы с этой точки зрения рассмотреть рекламу и телешоу), однако основной её источник – т.н. фантастика. Литературные критики мало интересуются фантастической литературой, предпочитая копаться в «авангарде», который давно уже выродился в элитарный ритуал и стал похож на министерство мясомолочной промышленности по Жванецкому (само производит, само же и потребляет). Хотя, на мой взгляд, искусство, развивающееся в живом общении с аудиторией – более перспективный объект для исследования. Впрочем, о вкусах не спорят. Нас же будут интересовать не столько эстетические достоинства книг (они порою очевидны, порою весьма сомнительны), сколько тот круг идей, через который эти книги входят в историю.

1. Советский Томас Мор


Палеонтолог и писатель Иван Антонович Ефремов (1907 – 1972) остался в тени блестящего дуэта братьев Стругацких, ему предъявляли упреки (вполне справедливые) – и за схематичные характеры, и за неестественные диалоги, переходящие в лекции по разным учёным предметам, и за много другое. Ефремов по призванию и не был беллетристом. Он продолжал совсем иную традицию. Платону, например, никто не ставит в вину, что его диалоги совершенно не натуральны с точки зрения реалистического романа.
Напомним, что в марксизме предпочтение отдавалось рациональной критике существующих порядков. В результате марксисты разбудили в необразованных массах разрушительные инстинкты, не предложив взамен буржуазного лицемерия какой-то ясной нравственной альтернативы, кроме утилитарного: «нравственно то, что служит…» Однако нельзя сказать, что положительный идеал вовсе отсутствовал в величайшем социальном движении ХХ века. Он восходит к многовековой социалистической традиции, к утопиям эпохи Возрождения (которые, правда, выглядели архаично в эпоху электричества), к сочинениям трёх великих мечтателей ХIХ столетия (которые остались для марксистов апокрифами, ибо слишком во многом противоречили канону). Он намечен в «Манифесте коммунистической партии». И он безусловно присутствовал в сознании идейных участников движения – в виде смутного представления о бесклассовом обществе равенства и солидарности, которое откроет простор для созидательных сил цивилизации.
Именно Ефремов взялся исправить существенную недоработку классиков марксизма. Понятно, почему в Советском Союзе новая коммунистическая утопия могла увидеть свет только в 1957 году. Понятно и то, почему к этому бесценному подарку весьма прохладно отнеслась правящая коммунистическая номенклатура. Она давно уже была коммунистической только по названию, и неуместные ссылки на Маркса вызывали у неё такое же раздражение, как у Инквизиции – апелляции еретиков к Евангелию.
Основные черты общества будущего описаны Ефремовым так подробно, что если «Евгений Онегин» был назван энциклопедией русской жизни начала прошлого века, то «Туманность Андромеды» можно назвать коммунистической энциклопедией в форме романа.
Единое человечество населяет благоустроенную планету, с которой стерто даже воспоминание о государственных границах. Сразу отметим, что многое в благоустройстве по Ефремову антиэкологично с точки зрения современных представлений: автор передвигает климатические пояса как мебель в собственной квартире (1) Впрочем, он мог бы обосновать свою позицию: раз глобальные техногенные изменения всё равно неизбежны, так пусть они будут сознательными и планомерными, а не хаотичными.
Оставим этот спор учёным будущего.
Автоматизация производственных процессов в значительной степени вывела человека из сферы отупляющего механического труда. Сложилось общество учёных и художников, которые периодически меняют род занятий, внося в жизнь разнообразие.
Отсутствует государство как специфическая функция по управлению другими людьми. Некоторые координирующие роли исполняют на общественных началах наиболее уважаемые и компетентные члены общества, при необходимости прибегая к методам прямой демократии, то есть к электронному голосованию по принципиальным вопросам.
Изобилие материальных благ делает бессмысленным их накопление, каждый может получить все необходимое в любом месте, поэтому проблема собственности заботит его не больше, чем современного европейца – запасание на зиму зерна и бараньих туш.
Цивилизация Ефремова устремлена вовне — в Космос — и внутрь, в человеческую душу. Через развитие способности к сопереживанию человечество постепенно переходит к третьей сигнальной системе, к пониманию без слов. Отношения людей между людьми, даже малознакомыми, сродни отношениям в хорошей семье. Недоброжелательность, тем более агрессия воспринимаются как патология, а неисправимых (неизлечимых) переселяют на Остров Забвения, который больше похож на рай по Руссо, чем на место тюремного заключения.
Традиционная моногамная семья исчезла. Воспитание детей с самого раннего возраста доверено профессионалам. Притом каждый ребёнок знает своих родителей и постоянно с ними общается. Отношения между мужчиной и женщиной свободны от какой-либо внешней регламентации и основаны исключительно на взаимной симпатии (2)
Отсутствуют и этнические различия. Герои Ефремова представляют собой самые причудливые смешения рас и национальностей. Прогресс медицины и здоровый спортивный образ жизни позволили покончить с большинством болезней и значительно продлить активную жизнь.
Следующий революционный переход – и главная пружина действия – связаны с включением человечества в грандиозное сообщество обитаемых миров Вселенной – Великое Кольцо.
Такова самая общая схема, которую любой может дополнить, перечитав «Туманность Андромеды» и её продолжение, роман «Час Быка». Основные черты восходят, несомненно, к Марксу и Энгельсу, причём, как правило, к тем положениям, о которых официальные идеологими старались не вспоминать: «пролетариат не имеет отечества», отмирание государства, брак – экономически обусловленный преходящий институт и т.п. Далее возникает вопрос: насколько эта утопия утопична? Если абстрагироваться от таких естественнонаучных проблем как управление климатом или множественность обитаемых миров, то мы увидим, что с точки зрения социальной система Ефремова весьма практична. Многое в ней – «хорошо забытое старое» из исторического опыта человечества. Система самоуправления напоминает античный полис, только без рабства, социальных конфликтов и в несколько иных масштабах. Прямая демократия посредством электронных систем вполне осуществима уже сегодня в развитых странах – вопрос в том, нужно ли это профессиональным политикам. Даже возмутительное предложение изъять детей из семьи и передать на общественное воспитание не содержит в себе ничего оригинального: разве не так воспитывались в закрытых школах поколения английских джентльменов со времен Диккенса и до наших дней?

2. Закат утопии

Утопия Ефремова никогда не была признана официально, однако именно она определила облик советской фантастики. Последующие авторы молчаливо согласились, что коммунизм будет примерно таков, каким он предстаёт в «Туманности». Не стали исключением и Стругацкие. Хотя их больше интересовал не результат, а процесс преобразования, не гармония, а противоречия: между социальными системами, внутри системы и внутри самого человека. Любимый сюжет – столкновение жестокого антагонистического общества с идеалом, олицетворяемым гостями из будущего, «прогрессорами» («Трудно быть богом», «Обитаемый остров», «Парень из преисподней»). Позднее в стройную картину коммунистического будущего Стругацкие, надо полагать, для остроты детективных сюжетов, встроили нечто вроде облагороженного КГБ, «Комкон» («Жук в муравейнике», «Волны гасят ветер»). И это внесло дисгармонию, отмеченную не без злорадства автором статьи «Три века скитаний в мире утопии» В. Сербиненко (3). По мере углубления кризиса советского общества творчество его ведущих фантастов становилось всё менее социальным (более философским и мистическим) и менее жизнеутверждающим, вплоть до откровенной безысходности в романе с характерным названием «Град обреченный», который перекликается со знаменитыми утопиями Августина и Кампанеллы как бы с другого берега Стикса.
Прямую атаку на Ефремова повёл только прославленный польский фантаст и философ Станислав Лем. В романе «Возвращение со звёзд» будущее представлено унылым загоном для безвольных существ, которым пришлось оплатить социальную гармонию отказом от всего человеческого: таков побочный эффект «бетризации» - прививки, лишающей человека способности к насилию. «Подлинный дух коммунизма бесконечно далёк от этого сытого, розового, выхолощенного рая, где нет места подвигам и смелым замыслам,» - писал в предисловии Герман Титов (4).
В сущности, центральная проблема этой заочной полемики утопии с антиутопией: являются ли человеческие пороки чем-то фатальным, что заведомо неустранимо, разве что экстраординарными средствами (как лоботомия или фантастическая бетризация у Лема), которые безнадёжно уродуют личность? Исторический опыт свидетельствует скорее об обратном. Многие «прирождённые» свойства характера отдельных индивидов или целых народов оказываются социально обусловленными, «воинственные нации» в изменившихся обстоятельствах показывают пример миролюбия (японцы), «ленивые» за несколько десятилетий превращают свою страну в земной рай и т.п.
Любопытно, что Лем, как и Стругацкие, пришел к крайнему пессимизму. В романе «Фиаско», повествующем о чудовищном преступлении землян, уничтоживших целую планету вместе с братьями по разуму, главным героем оказывается оживший мертвец – как и в «Граде обречённом», который, собственно, населён покойниками. По сравнению с этими произведениями ведущих фантастов стран социализма триллеры Cтивена Кинга покажутся рождественскими сказками.

3. Нерон в звездолёте

Перестройка открыла читателю доступ не только к неопубликованным романам Стругацких, но и к неисчерпаемой библиотеке англо-американских классиков жанра, которые до Горбачёва были известны только в «избранных» (цензурой) сочинениях. Довольно скоро выяснилось, что цензурные принципы отбора были не так уж абсурдны.. И Рэя Брэдбери, и Клиффорда Саймака мы читали, но вряд ли сильно пострадали оттого, что прочли «Потаённый пир» Филипа Фармера (смесь извращённой порнографии с тупейшим боевиком) не сразу же по написании, а с опозданием на четверть века.
Большая часть свежепереведённой фантастической литературы представляет собой примитивную «космическую оперу», лишённую как литературных, так и научно-познавательных достоинств, причём речь идёт не только о безвестных авторах, но и о лауреатах престижнейших премий.
Будущая цивилизация, широко шагающая в космическое пространство во всеоружии науки и техники, в лучшем случае представлена ухудшенным вариантом современной Америки, но чаще – тоталитарными режимами в широком спектре от нормального феодализма («Фонд» Айзека Азимова) до кошмарных порождений садомазохистской фантазии Пирса Энтони («Хтон»). Зловещие диктатуры возникают и у Стругацких, и у самого Ефремова (в «Часе Быка»), однако там они – антагонисты нормальной цивилизации. Здесь же альтернатива отсутствует. В знаменитых «Звёздных войнах» сражаются две военные диктатуры, одна из них – выступающая в союзе с рыцарским орденом типа тамплиеров – априори провозглашается хорошей. Другая – плохой. Но чаще «добро» олицетворяет отдельный благородный рыцарь, чьё нравственное превосходство подтверждается прежде всего способностью спускать курок быстрее других. В отличие от «прогрессоров» Стругацких, эти положительные герои не затрудняют себя размышлениями о праве на убийство. Их мотивы по животному просты. Некоторым авторам надоедает сам ярлык «хорошего парня» (даже в качестве фигового листка), и они выводят на сцену откровенных монстров, за похождениями которых бедный читатель должен следить с сочувствием. Первым по этому пути пошёл Фармер. Таким образом, и человеческая жизнь, и история, и сама Вселенная лишаются какого-либо смысла. В многотомном сериале с реинкарнациями (перерождениями) Майкла Муркока движущей силой мироздания оказывается бесконечная резня. Возрождаясь к жизни в новых телах, герои сразу же хватаются за режущие предметы, дабы лишать жизни себе подобных. По такой же схеме происходит «Космическая игра» в «Хрониках Амбера» Роджера Желязны. «Господы» (от слова «Господь») в «Многоярусном мире» Ф. Фармера, изнывая от скуки, развлекаются созданием новых вселенных и убийствами близких родственников.
Во всех подобных случаях изобретательность в моделировании причудливых миров, фантастических атрибутов и неожиданных поворотов сюжета только подчеркивает убожество во всём, что касается человеческого общества, самого человека и его души.
По-видимому, данное направление в фантастике связано с трасдиционным американским культом свободной вооружённой личности (сравните: жанр вестерна). Он сыграл в истории свою позитивную роль – в борьбе с теми тенденциями, которые Ефремов называл «муравьиными». Однако, превращаясь в оторванную от жизни идеологию, либеральный индивидуализм оборачивается новой диктатурой маленьких (а потом и не маленьких) Неронов и Калигул над окружающими людьми. Герои Фармера, Муркока и Желязны взяты из жизни – члены уличных банд, наркотические деграданты, мафиози переодеты писателями в космические одежды (точно так же, как герои Стругацких – это советские интеллигенты 60-х годов).
В последнее время и мы могли познакомиться с этой публикой наяву – в лице т.н. «новых русских».
К счастью, западная цивилизация слишком сложна, многогранна и плюралистична, она успевает создавать противовесы собственным разрушительным тенденциям.
Столкновение ценностей происходит не только в литературе, но и в реальной жизни, обнажая порою настоящие (далёкие от глянцевого мифа) механизмы функционирования неидеального общества. «Значительное большинство в Британии и США поддерживают смертную казнь за убийство… В Британии, где она была отменена в 60-х годах, минимум 75 % выступают за её восстановление», - констатирует П. Джонсон в «Wall Street Journal Europe». Между тем, правящая элита продолжает отстаивать права убийц, вступая в очевидное противоречие с самим принципом демократии. Аналогичная ситуация складывается с борьбой за «права сексуальных меньшинств», под которой сегодня понимается уже не защита людей, страдающих перверзиями, от преследований (что безусловно справедливо и гуманно), а обеспечение им неограниченной свободы приобщать к своей «нестандартной ориентации» окружающих, прежде всего подрастающие поколения, что негуманно и несправедливо. Некоторые герои Фармера могли бы найти общий язык с президентом США, ратующим за легализацию гомосексуализма.
Любопытно проследить работу пропагандистских механизмов. Современный кинематограф буквально навязывает аудитории половые извращения – в количествах, совершенно непропорциональных реальному значению этой проблемы для среднего человека, и в строго определённом – сочувственном – тоне. Невольно вспоминаешь хрущёвскую кукурузу и всеобщее увлечение подвигами Л.И. Брежнева на Малой земле. Трудно удовлетвориться объяснением, что вы основе такой целеустремлённой кампании по промыванию мозгов, начисто игнорирующей иные точки зрения и права большинства (включая право детей вырасти нормальными людьми) лежат чисто рыночные механизмы.