gorgonopsia (gorgonopsia) wrote,
gorgonopsia
gorgonopsia

Чем сердце успокоится, окончание.

6. Дорога к храму – а вдоль дороги мёртвые с косами стоят

К.С. Льюис был последовательнее и строже своего друга Толкиена. В «Хрониках Нарнии» он довольно точно Воспроизвёл Священную историю от первого дня творения до Апокалипсиса. Чудесный лев Аслан – Бог –отец и Бог-сын в одном лице, он создаёт новый мир - Нарнию - приносит себя в жертву как
«Аслан сказал: «Теперь кончай». Великан бросил свой рог в море, вытянул руку – она выглядела черной и казалась длиной в тысячу миль – вдоль неба, и достал до солнца. Он взял солнце и сжал его в руке, как вы можете сжать апельсин» (14)
«Хроники Нарнии» откровенно рассчитаны на детскую аудиторию, поэтому в них проблема теодицеи (оправдания Божества) поставлена очень чётко и совершенно очищена от схоластики, которая обыкновенно затуманивает её в специальной литературе. Тем мне менее, оценки центрального персонажа могут быть полярными.
«В цикле о фантастической стране Нарнии, - писал о. Александр Мень, - дан не исторический Христос. Его символизирует образ священного Льва Аслана. Однако этот иносказательный образ ближе к евангельскому Христу по духу, чем все попытки романистов «живописать» события Нового Завета» (15)
Но вот другая точка зрения. Аслан создаёт мир и всё живое «смеяся и играя», затем наблюдает за мельтешением существ. Наделённый абсолютным могуществом, он протягивает руку, простите, лапу далеко не всем. Не напоминает ли он порочного мальчишку, который бросает в воду щенят и смотрит, как они барахтаются: одних вытащит, других притопит окончательно? По мнению оппонентов, Льюису удалось то, к чему стремились Берлиоз и Бездомный в «Мастере и Маргарите»: создать антирелигиозное произведение сокрушительной силы. Если Бог таков, Сатана уже не нужен.
Однако в заключительной хронике, именуемой «Последняя битва» и соответствующей Апокалипсису, Льюис ясно даёт понять, что героев ожидает новая, вечная жизнь: «всё, что было важного в старой Нарнии, все добрые существа вошли в настоящую Нарнию через Двери» (16).
Речь идёт о посмертной судьбе душ, и здесь Льюис высказывается определённее, нежели Толкиен.
«Когда они подходили к Аслану, с каждым из них что-то случалось. Все глядели ему прямо в лицо; я не думаю, что у них был выбор — глядеть или нет. И когда они так смотрели, выражение их лиц ужасным образом менялось — появлялись страх и ненависть. На лицах говорящих зверей страх и ненависть удерживались долю секунды, и было видно, как они внезапно переставали быть говорящими и становились обычными животными. Все эти создания сворачивали направо — от него налево, и оказывались в его огромной черной тени, которая (как вы помните) лежала влево от дверного проема. Дети их никогда больше не видели и я не знаю, что с ними стало. Но другие смотрели в лицо Аслана с любовью, хотя кое-кто и был испуган. Эти проходили в Дверь справа от Аслана… Все вытеснила огромная радость…» (17)
Таким образом, посмертные судьбы «добрых» и «злых» (послушных и непослушных) различаются самым принципиальным образом. А проблема теодицеи не решается, просто переносится на новый уровень.
В «Космической трилогии» («За пределы безмолвной планеты» - «Переландра» - «Мерзейшая мощь») Льюис описывает планеты Солнечной системы, которые, в отличие от грешной Земли, не ведали грехопадения, то есть являются идеальными мирами в полном смысле слова. Марс населён милыми говорящими животными, которые не боятся смерти и полностью послушны своим повелителям эльдилам (напоминающим толкиеновских валаров), даже когда повелители решают уничтожить этих простодушных созданий – то небольшими партиями («они готовы были следовать порченым советам, - вспоминает марсианский архангел Уарса, - Они могли построить неболёты. Некоторых я излечил, некоторых развоплотил»), а то и радикально: «Теперь уже скоро, очень скоро я положу конец моему миру» (18).
Венера тоже безгрешна, но населена только двумя существами, аналогичными Адаму и Еве до встречи со змием. Соответственно, их окружает рай, где юная природа необычайно ласкова к людям. Однако посланекц тёмных сил пытается повторить библейский опыт – соблазнить Еву, пробудив в ней собственную волю (качество, абсолютно чуждое льюисовской утопии). В конце концов положительный герой с Земли, оказавшийся свидетелем происходящего, долго и подробно убивает провокатора. Победу венчает сюрреалистические эпизоды, в которых перед героем предстают силы света во всём величии, настоящем и будущем. Они далеки как от реального опыта, так и от христианской космогонии, ближе к индуизму . Ангелы именуют деяния Творца «великой игрой» или «великим танцем». Однако из сюрреалистических образов герои извлекают нравственное оправдание совершенно конкретным действиям: например, безгрешный венерианский Адам намеревается взорвать Луну и сбросить её обломки на Землю (19).
Третья книга цикла уже не имеет прямого отношения к утопии, поскольку действие переносится в Англию ХХ века. Средоточием «мерзейшей мощи» здесь выступает некий научный институт, и его происки разрушаются совместными усилиями сверхъестественных сил и простых англичан.
Вместе с тем, именно здесь Льюис – утопист в полоном смысле, поскольку он не только «знает, как надо» (чем отличается от таких писателей как Саймак, Брэдбери и Артур Кларк, у которых нет универсальных ответов), но и может точно указать «дорогу к Храму». В этом его очевидное преимущество и перед Ефремовым. Что же, по Льюису, приближает человека ХХ столетия к идеалу? Что отдаляет от него?
Источник Зла – в отпадении от Божественного Добра. На это людей, как и ангелов, толкает «гордыня», то есть своеволие. Можно вспомнить, что коммунистическое общество Ефремова тоже не поощряет выступающих против общего блага: один из персонажей «Туманности», математик Бет Лон высылается на Остров Забвения. Однако Бет Лон совершил совершенно конкретные действия, причинившие конкретное зло: погибли люди. Для Льюиса же своеволие и вольномыслие предосудительны сами по себе. Поэтому он изображает науку и учёных в самом неприглядном виде, исследовательский институт для него – филиал преисподней в прямом смысле слова, в роли змия выступает знаменитый профессор. И если Толкиен, по остроумному замечанию Бориса Жукова, скорее «технофоб», то Льюис идёт дальше и смелее. Дьявол у него проявляет свою провокационную сущность именно тем, что предлагает человеку поразмышлять, пофилософствовать.
Героине романа «Мерзейшая мощь» в цитадели светлых сил преподают урок, как следует относиться к браку с нелюбимым мужчиной, который, надо признать, не обращает на милую Джейн никакого внимания. «Если мой муж неправ, я не обязана с ним соглашаться,» - говорит Джейн. «Вы утратили любовь, греша против послушания, - отвечает ей наставник, - Равенство — еще не самое главное. Никакого равенства нет… Послушание и смирение необходимы в супружеской любви». Квинтэссенция эпизода (если не всей книги) – формулировка «речь идет не о том, как вы или я смотрим на брак, а о том, как смотрят на него мои повелители.… Они вас не спросят» (20).
В порядке антитезы нельзя не вспомнить о подчёркнутом уважении к женщине во всех произведениях Ефремова, не только фантастических. «Таис Афинская» и «Час Быка» смело могут быть названы феминистскими романами. «Женщине оскорбительна необходимость самоограничения», - говорит Эвиза, одна из любимых героинь Ефремова, вступая в прямую полемику с идеалом Льюиса (21).


7. Если бы какой мудрец сказал, что знает…


Восприятие добра как послушания, традиционное для церковной литературы, действительно помогает человеку обрести если не спасение, то утешение. Однако здесь возникают противоречия не только этического, но и чисто технологического характера. Как определить, кому следует подчиняться, а кому нет? Ведь в реальной жизни добрые и злые не раскрашены как шахматы в разные цвета. Волк может не только походить на бабушку, но и являться ею в значительной степени. Отправившись в путешествие с Гэндальфом, вы можете только под конец с ужасом осознать, что вашим вождём и боевым товарищем был назгул. Что поможет сделать правильный выбор? Древние книги, в которых великие озарения перемешаны с нелепыми суевериями? Но ведь именно в эпохи, когда эти книги были обязательным руководством к действию, ссылками на них оправдывали любое преступление.
Настало время обратиться к концепции мирового Добра и Зла у Ефремова. По-видимому, она достаточно оригинальна (не имеет прямых параллелей в марксистском каноне).



«Инферно – от латинского слова «нижний, подземный», оно означало ад. До нас дошла великолепная поэма Данте, который… воображением создал мрачную картину многоступенчатого инферно. Он же объяснил понятную прежде лишь оккультистам страшную суть наименования «инферно», его безвыходность. «Оставь надежду всяк сюда входящий…»
…Эволюция всей жизни на Земле как страшный путь горя и смерти… Пресловутый естественный отбор природы предстал как самое яркое выражение инфернальности, метод добиваться улучшения вслепую, как в игре, бросая кости несчетное число раз. Но за каждым броском стоят миллионы жизней, погибавших в страдании и безысходности. Жестокий отбор формировал и направлял эволюцию по пути совершенствования организма только в одном, главном, направлении – наибольшей свободы, независимости от внешней среды. Но это неизбежно требовало повышения остроты чувств – даже просто нервной деятельности – и вело за собой обязательное увеличение суммы страданий на жизненном пути…
Многотысячные скопища крокодилообразных земноводных, копошившихся в липком иле в болотах и лагунах; озерки, переполненные саламандрами, змеевидными и ящеровидными тварями, погибавшими миллионами в бессмысленной борьбе за существование…Выше по земным слоям и геологическому времени появились миллионы птиц, затем гигантские стада зверей. Неизбежно росло развитие мозга и чувств , все сильнее становился страх смерти , забота о потомстве, всё ощутимее страдания пожираемых, в тесном мироощущении которых огромные хищники должны были представлять подобия демонов и дьяволов, созданных впоследствии воображением человека. И никто и ничто не могло помочь… Человек, как существо мыслящее, попал в двойное инферно – для тела и для души… Человек с его сильными чувствами, памятью, умением понимать будущее, вскоре осознал, что, как и все земные твари, он приговорен от рождения к смерти. Вопрос лишь в сроке исполнения и том количестве страдания, какое выпадет на долю именно этого индивида. И чем выше, чище, благороднее человек, тем большая мера страдания будет ему отпущена "щедрой" природой и общественным бытием… — до тех пор, пока мудрость людей, объединившихся в титанических усилиях, не оборвет этой игры слепых стихийных сил, продолжающейся уже миллиарды лет...
Если уж находиться в инферно, сознавая его и невозможность выхода для отдельного человека из-за длительности процесса, то это имеет смысл лишь для того, чтобы помогать его уничтожению, следовательно, помогать другим, делая добро» (22).
Таким образом, зло здесь выступает как бессмысленное хаотическое начало. Добро, напротив, сила разумная и одухотворенная. И сколько бы язвительных замечаний не отпускалось в последнее время по поводу «веры в прогресс», она де-факто продолжает оставаться главной направляющей силой всякого реального развития, даже самый расфундаментальный иранский аятолла вынужден распространять свои идеи посредством достижений научно-технической революции, будь то телевидение или динамит.
Но снимает ли Ефремов то противоречие человеческого существования, которое мучает нас со времен Экклезиаста, оставившего безнадёжные строки: «и любовь их, и ненависть их, и ревность их уже исчезли, и нет им более части вовеки ни в чём, что делается под Солнцем» (9:6).


«Не думаю, чтобы мысль о продолжении жизни целого «человечества» могла бы успокаивать личность. Ведь все наши интересы, всё связано с личностью просто потому, что мы живём мыслью. Всякий не созерцатель, а деятель не может успокоиться с мыслью, что его близкие, такие же, как он, погибнут с этой жизнью. Он может забыться и, может быть, покориться», -
записывал В. И. Вернадский в дневнике (23).
Смерть, пусть самая поздняя и безболезненная, остаётся непереносимой, и с этой точки зрения не только такой тонкий психолог как Льюис, но и любой шаман, дающий почитателям надежду на вечную жизнь среди духов, будет для многих предпочтительнее «реального гуманиста» Ефремова.
Однако попробуем задать себе простой вопрос: оправдана ли столь жёсткая альтернатива? Или, как его сформулировал латвийский католический епископ В. Нюкш в ходе круглого стола «Коммунизм и христианство», «вопрос в том, насколько коммунизм связан с материализмом? Так ли неразрывна эта связь?» (25)
Утверждая разум и гуманность во Вселенной, люди продолжают миссию Бога в материальном мире – в соответствии с идеями французского антрополога и теолога Тейяра де Шардена.
Система Ефремова – открытая, автор исходит из того, что познание и совершенствование неограниченны. На тех этапах, которые отражены в романе, она не включает высшего разумного начала или индивидуального бессмертия в какой-либо форме. Однако это не значит, что они вовсе исключены. Способность системы к развитию – безусловное преимущество Ефремова перед теми авторами, которые заранее связывают себя жёсткими формулировками, в том числе и о том, о чём человек вообще вряд ли вправе выносить судебные постановления, ведь «сколько бы человек ни трудился в исследовании, он всё-таки не постигнет этого, и если бы какой мудрец сказал, что он знает, он не может постигнуть этого» (Экклезиаст, 8:17) (26). Наверное, Ефремов дальше от Бога, чем Артур Кларк или Клиффорд Саймак. Однако он, коммунист и атеист, значительно ближе к Нему, чем большинство церковных писателей. Если, конечно, справедливо утверждение, что «Бог есть любовь».

***
Может быть, некоторые увидят между строк этой статьи недоверие и враждебность к Западу: мол, наши писатели лучше. Однако в действительности и Ефремов, и Стругацкие, как и вся традиция, которую они развивают, принадлежит именно западной цивилизации, в этом отношении они не отличаются от Льюиса, Толкиена и М. Муркока. «Незападным» фантастом можно считать разве что Петухова, издающего газету «Голос Вселенной». Впрочем, эти географические дефиниции теряют всякий смысл по мере того, как «западная» цивилизация становится универсальной, без прилагательных. Одно из её исторических преимуществ – плюрализм, то есть возможность выбирать «вождя или дорогу», возможность тоже не абсолютная, по своему ограниченная, но большая, чем предусматривала любая из предшествующих систем. Надо полагать, со временем эмоциональная антикоммунистическая волна схлынет (как антихристианская волна, порождённая эпохой Просвещения), и люди смогут более рационально и взвешенно оценить ХХ столетие: не только социально-экономические и политические коллизии, но и не менее драматический опыт развития и столкновения идей.
Илья Смирнов.
Солидарность, 1995, № 5 – 6.



(1) Ефремов И.А. Туманность Андромеды. М., 1961, с. 49 – 51.
(2) Подробнее см. описание «пресс-конференции» по вопросам секса в романе «Час Быка». М., 1991, с. 329 – 333.
(3) Новый мир, 1989, № 5. Пожалуй, это единственный сильный довод в работе, претендующей на переоценку «утопических иллюзий» Стругацких с точки зрения неких «общечеловеческих ценностей и идеалов». В. Сербиненко, к сожалению, забыл уточнить, каких. Не тех ли, о которых пойдёт речь ниже?
(4) Библиотека современной фантастики, т. 4. Станислав Лем. М., Молодая гвардия, 1965, с. 8.
(5) Там же пребывают души умерших. Отметим, что суждения Толкиена о посмертной судьбе душ, разлучённых с телами, весьма туманны и противоречивы, и рай, и ад он фактически переносит на землю.
(6) Арбитман Р. Верблюденс. Из фантастов в фанаты. // Общая газета, 1994, № 28.
(7) Толкиен Д.Р.Р. Хранители. 1 часть «Властелина колец». Перевод В. Муравьева и А. Кистяковского. М.: Радуга, 1991, с. 87.
(8) Толкиен Д.Р.Р.Сильмариллион. М.: Гиль Эстели, 1992, с. 319.
(9) Толкиен Д.Р.Р. Две твердыни. 2 часть «Властелина колец». М.: Радуга, 1991, с. 119, 219.
(10) Крылов А. Кольцо тьмы в светлом королевстве. // Солидарность. 1994, № 17
(11) Сильмариллион, с. 328.
(12) Час Быка, с. 241.
(13) Две твердыни, с. 160, 171.
(14) Льюис К.С. Хроники Нарнии. М.: Космополис, 1991, с. 666.
(15) Мень А. В поисках подлинного Христа. // Иностранная литература, 1991, № 3, с. 246.
(16) Хроники Нарнии, с. 673.
(17) Там же, с. 664.
(18) Льюис К.С. Космическая трилогия. За пределы безмолвной планеты. Переландра. М.: ЛШ Вече, 1994, с. 145.
(19) Там же, с. 322.
(20) Льюис К.С. Мерзейшая мощь. // Согласие, 1992, № 2, с. 120 – 121.
(21) Час Быка, с. 332.
(22) Час Быка, с. 106 – 112.
(23) Вернадский В.И. Основою жизни – искание истины. // Новый мир, 1988, № 3, с. 211.
(24) Коммунизм и христианство // Иностранная литература, 1989, № 5, с. 213. К сожалению, наше общество быстро проскочило продуктивную стадию диалога (примером которого может служить данный круглый стол, организованный при участии Грэма Грина) и упёрлось в бетонный забор очередной идеологии.
(25) Ср. у Вернадского. «Христианство, по моему мнению, принцип очень сильный и губительный, так как оно рушит сознание, ставя ему рамки и убеждая верующих в его законченности» (цит. соч., с. 222). http://imwerden.de/pdf/novy_mir_1988_03__ocr.pdf
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments