gorgonopsia (gorgonopsia) wrote,
gorgonopsia
gorgonopsia

Categories:

Чем сердце успокоится.

«…Вот, Я творю новое небо и новую землю, и прежние уже не будут воспоминаемы и не придут на сердце. А вы будете веселиться и радоваться вовеки о том, что Я творю: ибо вот, Я творю Иерусалим веселием и народ его радостью… И не услышится в нем более голос плача и голос вопля»

Исайя 65: 18 – 19


Общество без идеала нежизнеспособно – как человек, потерявший смысл своего индивидуального пути. Оно еще может существовать по инерции до первого серьёзного испытания, которое либо разрушит всё до основания, либо призовёт к служению нового пророка с новым ответом на вечный гамлетовский вопрос. Идеал не может быть выражен в рациональной форме (наподобие строительного проекта), поскольку он в принципе лежит вне рациональной сферы, вне доказательств и опровержений, но гораздо глубже, в области тех фундаментальных ценностях, на которых как на аксиомах и строятся все доказательства. Попытки «строго научно» обосновать утопию устаревают ещё при жизни основоположников, скрупулёзные классификации Фурье и незавершенный «Капитал» тому примеры (не говоря уже о программе «500 дней»). Но сам идеал остаётся жить. И если умирает, то совсем по другим причинам, а не потому что кто-то что-то опроверг. Что вообще могут доказать друг другу европейский либерал и афганский фундаменталист? Идеал живёт в эмоционально окрашенных образах. Именно они становятся силой, когда овладевают массами. И тогда мы видим, как миллионы людей, не имеющих понятия о богословии, идут на смерть и убивают других, потому что отождествляют себя с христианством. То же самое происходит с красноармейцем Суховым и его товарищами, не читавшими ни «Капитала», ни «Государства и революции». Более мирный пример – массовая скупка заведомо жульнических «акций» населением, уверовавшим в «цивилизованное рыночное общество».
Формирование идеалов – та сфера, где религия (в широком смысле слова) соединяется с искусством. Важнейшим жанром становится УТОПИЯ, которая постоянно (и, надо полагать, не случайно) сопровождается зеркальным отражением, АНТИУТОПИЕЙ. Великие утопии Исайи, Августина, Конфуция, Томаса Мора стали дорожными знаками на путях истории. Творчество в этой области будет продолжаться до тех пор, пока существует род людской. Современная утопия порой выступает в неожиданных формах (любопытно было бы с этой точки зрения рассмотреть рекламу и телешоу), однако основной её источник – т.н. фантастика. Литературные критики мало интересуются фантастической литературой, предпочитая копаться в «авангарде», который давно уже выродился в элитарный ритуал и стал похож на министерство мясомолочной промышленности по Жванецкому (само производит, само же и потребляет). Хотя, на мой взгляд, искусство, развивающееся в живом общении с аудиторией – более перспективный объект для исследования. Впрочем, о вкусах не спорят. Нас же будут интересовать не столько эстетические достоинства книг (они порою очевидны, порою весьма сомнительны), сколько тот круг идей, через который эти книги входят в историю.

1. Советский Томас Мор


Палеонтолог и писатель Иван Антонович Ефремов (1907 – 1972) остался в тени блестящего дуэта братьев Стругацких, ему предъявляли упреки (вполне справедливые) – и за схематичные характеры, и за неестественные диалоги, переходящие в лекции по разным учёным предметам, и за много другое. Ефремов по призванию и не был беллетристом. Он продолжал совсем иную традицию. Платону, например, никто не ставит в вину, что его диалоги совершенно не натуральны с точки зрения реалистического романа.
Напомним, что в марксизме предпочтение отдавалось рациональной критике существующих порядков. В результате марксисты разбудили в необразованных массах разрушительные инстинкты, не предложив взамен буржуазного лицемерия какой-то ясной нравственной альтернативы, кроме утилитарного: «нравственно то, что служит…» Однако нельзя сказать, что положительный идеал вовсе отсутствовал в величайшем социальном движении ХХ века. Он восходит к многовековой социалистической традиции, к утопиям эпохи Возрождения (которые, правда, выглядели архаично в эпоху электричества), к сочинениям трёх великих мечтателей ХIХ столетия (которые остались для марксистов апокрифами, ибо слишком во многом противоречили канону). Он намечен в «Манифесте коммунистической партии». И он безусловно присутствовал в сознании идейных участников движения – в виде смутного представления о бесклассовом обществе равенства и солидарности, которое откроет простор для созидательных сил цивилизации.
Именно Ефремов взялся исправить существенную недоработку классиков марксизма. Понятно, почему в Советском Союзе новая коммунистическая утопия могла увидеть свет только в 1957 году. Понятно и то, почему к этому бесценному подарку весьма прохладно отнеслась правящая коммунистическая номенклатура. Она давно уже была коммунистической только по названию, и неуместные ссылки на Маркса вызывали у неё такое же раздражение, как у Инквизиции – апелляции еретиков к Евангелию.
Основные черты общества будущего описаны Ефремовым так подробно, что если «Евгений Онегин» был назван энциклопедией русской жизни начала прошлого века, то «Туманность Андромеды» можно назвать коммунистической энциклопедией в форме романа.
Единое человечество населяет благоустроенную планету, с которой стерто даже воспоминание о государственных границах. Сразу отметим, что многое в благоустройстве по Ефремову антиэкологично с точки зрения современных представлений: автор передвигает климатические пояса как мебель в собственной квартире (1) Впрочем, он мог бы обосновать свою позицию: раз глобальные техногенные изменения всё равно неизбежны, так пусть они будут сознательными и планомерными, а не хаотичными.
Оставим этот спор учёным будущего.
Автоматизация производственных процессов в значительной степени вывела человека из сферы отупляющего механического труда. Сложилось общество учёных и художников, которые периодически меняют род занятий, внося в жизнь разнообразие.
Отсутствует государство как специфическая функция по управлению другими людьми. Некоторые координирующие роли исполняют на общественных началах наиболее уважаемые и компетентные члены общества, при необходимости прибегая к методам прямой демократии, то есть к электронному голосованию по принципиальным вопросам.
Изобилие материальных благ делает бессмысленным их накопление, каждый может получить все необходимое в любом месте, поэтому проблема собственности заботит его не больше, чем современного европейца – запасание на зиму зерна и бараньих туш.
Цивилизация Ефремова устремлена вовне — в Космос — и внутрь, в человеческую душу. Через развитие способности к сопереживанию человечество постепенно переходит к третьей сигнальной системе, к пониманию без слов. Отношения людей между людьми, даже малознакомыми, сродни отношениям в хорошей семье. Недоброжелательность, тем более агрессия воспринимаются как патология, а неисправимых (неизлечимых) переселяют на Остров Забвения, который больше похож на рай по Руссо, чем на место тюремного заключения.
Традиционная моногамная семья исчезла. Воспитание детей с самого раннего возраста доверено профессионалам. Притом каждый ребёнок знает своих родителей и постоянно с ними общается. Отношения между мужчиной и женщиной свободны от какой-либо внешней регламентации и основаны исключительно на взаимной симпатии (2)
Отсутствуют и этнические различия. Герои Ефремова представляют собой самые причудливые смешения рас и национальностей. Прогресс медицины и здоровый спортивный образ жизни позволили покончить с большинством болезней и значительно продлить активную жизнь.
Следующий революционный переход – и главная пружина действия – связаны с включением человечества в грандиозное сообщество обитаемых миров Вселенной – Великое Кольцо.
Такова самая общая схема, которую любой может дополнить, перечитав «Туманность Андромеды» и её продолжение, роман «Час Быка». Основные черты восходят, несомненно, к Марксу и Энгельсу, причём, как правило, к тем положениям, о которых официальные идеологими старались не вспоминать: «пролетариат не имеет отечества», отмирание государства, брак – экономически обусловленный преходящий институт и т.п. Далее возникает вопрос: насколько эта утопия утопична? Если абстрагироваться от таких естественнонаучных проблем как управление климатом или множественность обитаемых миров, то мы увидим, что с точки зрения социальной система Ефремова весьма практична. Многое в ней – «хорошо забытое старое» из исторического опыта человечества. Система самоуправления напоминает античный полис, только без рабства, социальных конфликтов и в несколько иных масштабах. Прямая демократия посредством электронных систем вполне осуществима уже сегодня в развитых странах – вопрос в том, нужно ли это профессиональным политикам. Даже возмутительное предложение изъять детей из семьи и передать на общественное воспитание не содержит в себе ничего оригинального: разве не так воспитывались в закрытых школах поколения английских джентльменов со времен Диккенса и до наших дней?

2. Закат утопии

Утопия Ефремова никогда не была признана официально, однако именно она определила облик советской фантастики. Последующие авторы молчаливо согласились, что коммунизм будет примерно таков, каким он предстаёт в «Туманности». Не стали исключением и Стругацкие. Хотя их больше интересовал не результат, а процесс преобразования, не гармония, а противоречия: между социальными системами, внутри системы и внутри самого человека. Любимый сюжет – столкновение жестокого антагонистического общества с идеалом, олицетворяемым гостями из будущего, «прогрессорами» («Трудно быть богом», «Обитаемый остров», «Парень из преисподней»). Позднее в стройную картину коммунистического будущего Стругацкие, надо полагать, для остроты детективных сюжетов, встроили нечто вроде облагороженного КГБ, «Комкон» («Жук в муравейнике», «Волны гасят ветер»). И это внесло дисгармонию, отмеченную не без злорадства автором статьи «Три века скитаний в мире утопии» В. Сербиненко (3). По мере углубления кризиса советского общества творчество его ведущих фантастов становилось всё менее социальным (более философским и мистическим) и менее жизнеутверждающим, вплоть до откровенной безысходности в романе с характерным названием «Град обреченный», который перекликается со знаменитыми утопиями Августина и Кампанеллы как бы с другого берега Стикса.
Прямую атаку на Ефремова повёл только прославленный польский фантаст и философ Станислав Лем. В романе «Возвращение со звёзд» будущее представлено унылым загоном для безвольных существ, которым пришлось оплатить социальную гармонию отказом от всего человеческого: таков побочный эффект «бетризации» - прививки, лишающей человека способности к насилию. «Подлинный дух коммунизма бесконечно далёк от этого сытого, розового, выхолощенного рая, где нет места подвигам и смелым замыслам,» - писал в предисловии Герман Титов (4).
В сущности, центральная проблема этой заочной полемики утопии с антиутопией: являются ли человеческие пороки чем-то фатальным, что заведомо неустранимо, разве что экстраординарными средствами (как лоботомия или фантастическая бетризация у Лема), которые безнадёжно уродуют личность? Исторический опыт свидетельствует скорее об обратном. Многие «прирождённые» свойства характера отдельных индивидов или целых народов оказываются социально обусловленными, «воинственные нации» в изменившихся обстоятельствах показывают пример миролюбия (японцы), «ленивые» за несколько десятилетий превращают свою страну в земной рай и т.п.
Любопытно, что Лем, как и Стругацкие, пришел к крайнему пессимизму. В романе «Фиаско», повествующем о чудовищном преступлении землян, уничтоживших целую планету вместе с братьями по разуму, главным героем оказывается оживший мертвец – как и в «Граде обречённом», который, собственно, населён покойниками. По сравнению с этими произведениями ведущих фантастов стран социализма триллеры Cтивена Кинга покажутся рождественскими сказками.

3. Нерон в звездолёте

Перестройка открыла читателю доступ не только к неопубликованным романам Стругацких, но и к неисчерпаемой библиотеке англо-американских классиков жанра, которые до Горбачёва были известны только в «избранных» (цензурой) сочинениях. Довольно скоро выяснилось, что цензурные принципы отбора были не так уж абсурдны.. И Рэя Брэдбери, и Клиффорда Саймака мы читали, но вряд ли сильно пострадали оттого, что прочли «Потаённый пир» Филипа Фармера (смесь извращённой порнографии с тупейшим боевиком) не сразу же по написании, а с опозданием на четверть века.
Большая часть свежепереведённой фантастической литературы представляет собой примитивную «космическую оперу», лишённую как литературных, так и научно-познавательных достоинств, причём речь идёт не только о безвестных авторах, но и о лауреатах престижнейших премий.
Будущая цивилизация, широко шагающая в космическое пространство во всеоружии науки и техники, в лучшем случае представлена ухудшенным вариантом современной Америки, но чаще – тоталитарными режимами в широком спектре от нормального феодализма («Фонд» Айзека Азимова) до кошмарных порождений садомазохистской фантазии Пирса Энтони («Хтон»). Зловещие диктатуры возникают и у Стругацких, и у самого Ефремова (в «Часе Быка»), однако там они – антагонисты нормальной цивилизации. Здесь же альтернатива отсутствует. В знаменитых «Звёздных войнах» сражаются две военные диктатуры, одна из них – выступающая в союзе с рыцарским орденом типа тамплиеров – априори провозглашается хорошей. Другая – плохой. Но чаще «добро» олицетворяет отдельный благородный рыцарь, чьё нравственное превосходство подтверждается прежде всего способностью спускать курок быстрее других. В отличие от «прогрессоров» Стругацких, эти положительные герои не затрудняют себя размышлениями о праве на убийство. Их мотивы по животному просты. Некоторым авторам надоедает сам ярлык «хорошего парня» (даже в качестве фигового листка), и они выводят на сцену откровенных монстров, за похождениями которых бедный читатель должен следить с сочувствием. Первым по этому пути пошёл Фармер. Таким образом, и человеческая жизнь, и история, и сама Вселенная лишаются какого-либо смысла. В многотомном сериале с реинкарнациями (перерождениями) Майкла Муркока движущей силой мироздания оказывается бесконечная резня. Возрождаясь к жизни в новых телах, герои сразу же хватаются за режущие предметы, дабы лишать жизни себе подобных. По такой же схеме происходит «Космическая игра» в «Хрониках Амбера» Роджера Желязны. «Господы» (от слова «Господь») в «Многоярусном мире» Ф. Фармера, изнывая от скуки, развлекаются созданием новых вселенных и убийствами близких родственников.
Во всех подобных случаях изобретательность в моделировании причудливых миров, фантастических атрибутов и неожиданных поворотов сюжета только подчеркивает убожество во всём, что касается человеческого общества, самого человека и его души.
По-видимому, данное направление в фантастике связано с трасдиционным американским культом свободной вооружённой личности (сравните: жанр вестерна). Он сыграл в истории свою позитивную роль – в борьбе с теми тенденциями, которые Ефремов называл «муравьиными». Однако, превращаясь в оторванную от жизни идеологию, либеральный индивидуализм оборачивается новой диктатурой маленьких (а потом и не маленьких) Неронов и Калигул над окружающими людьми. Герои Фармера, Муркока и Желязны взяты из жизни – члены уличных банд, наркотические деграданты, мафиози переодеты писателями в космические одежды (точно так же, как герои Стругацких – это советские интеллигенты 60-х годов).
В последнее время и мы могли познакомиться с этой публикой наяву – в лице т.н. «новых русских».
К счастью, западная цивилизация слишком сложна, многогранна и плюралистична, она успевает создавать противовесы собственным разрушительным тенденциям.
Столкновение ценностей происходит не только в литературе, но и в реальной жизни, обнажая порою настоящие (далёкие от глянцевого мифа) механизмы функционирования неидеального общества. «Значительное большинство в Британии и США поддерживают смертную казнь за убийство… В Британии, где она была отменена в 60-х годах, минимум 75 % выступают за её восстановление», - констатирует П. Джонсон в «Wall Street Journal Europe». Между тем, правящая элита продолжает отстаивать права убийц, вступая в очевидное противоречие с самим принципом демократии. Аналогичная ситуация складывается с борьбой за «права сексуальных меньшинств», под которой сегодня понимается уже не защита людей, страдающих перверзиями, от преследований (что безусловно справедливо и гуманно), а обеспечение им неограниченной свободы приобщать к своей «нестандартной ориентации» окружающих, прежде всего подрастающие поколения, что негуманно и несправедливо. Некоторые герои Фармера могли бы найти общий язык с президентом США, ратующим за легализацию гомосексуализма.
Любопытно проследить работу пропагандистских механизмов. Современный кинематограф буквально навязывает аудитории половые извращения – в количествах, совершенно непропорциональных реальному значению этой проблемы для среднего человека, и в строго определённом – сочувственном – тоне. Невольно вспоминаешь хрущёвскую кукурузу и всеобщее увлечение подвигами Л.И. Брежнева на Малой земле. Трудно удовлетвориться объяснением, что вы основе такой целеустремлённой кампании по промыванию мозгов, начисто игнорирующей иные точки зрения и права большинства (включая право детей вырасти нормальными людьми) лежат чисто рыночные механизмы.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments