Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Дневники профессора Богословского

Марина Тимашева: На нашей книжной полке пополнение: Михаил Богословский. Дневники, 1913 – 1919. Листаю и вижу, что редакторы и издательство ''Время'' вложили в этот толстый том много труда. Из 800 страниц почти половина приходится на комментарии. Так что по этой части у рецензента Ильи Смирнова обычных его претензий быть не должно. Но он говорит, что книга произвела удручающее впечатление.

Илья Смирнов: Редакторская работа, Вы правы, едва ли не образцовая. По каждому из персонажей, хотя бы мельком упомянутых в дневнике – биографическая справка; по каждому эпизоду Первой Мировой войны, сведения о котором дошли до автора из газет или из рассказов его знакомых – справка военно-историческая. Что касается автора, то Богословский Михаил Михайлович – известный историк, а ''главный труд'' его жизни (792), биографию Петра Первого, мы уже обсуждали в связи с новейшим переизданием
А в дневнике запечатлены те самые годы, когда труд создавался: ''Среда. Работал над Петром'' (104) или ''Дождь, ветер, мрачно. Всё это очень благоприятствовало работе над Петром'' (217). И сейчас издатели предлагают нам ''понять внутренний мир крупного ученого, его мировоззрение…, ощутить обаяние его личных, человеческих качеств'' (4), ''широту исторического кругозора'' (26).
Что ж, давайте я Вам зачитаю несколько ''обаятельных'' цитат.
''Был на Курсах, видел там каких-то косматых, волосатых и пейсатых молодых людей…'' (360)
''В Москве, первопрестольной столице и центре православия, председателем Думы избран еврей'' (383)
''Разные Либеры, Даны, Гоцы и прочая парша'' (389)
''разных Цедербаумов и Апфельбаумов, выступающих под чужими именами'' (380)
''когда во главе государства стали жиды и негодяи, отрадно иметь во главе церкви чистого и святого отца'' (454)
''Игнатьев – добрый, благодушный, отзывчивый человек, и в этом его привлекательные, но в то же время и слабые стороны… Он без всякой меры давал евреям всяческие разрешения'' (283)
''анархисты и большевики находятся в связи с Германией и действуют на немецкие деньги. Теперь опубликованы документы, их изобличающие… Посредниками в этих сношениях были все евреи'' (380)

Марина Тимашева: Чует моё сердце, Вам опять напишут гневную отповедь про цитаты, вырванные из контекста, и так далее.

Илья Смирнов: Нет, аннотация нас не обманывает, перед нами как раз целостное и последовательное мировоззрение. К простолюдинам титульной национальности автор относится не намного лучше, они у него выведены под собирательными кличками: ''товарищи Иваны'' (176), ''товарищи Семены''. ''Крестьяне держат себя вызывающе нагло по отношению к помещикам…'' (364)
''Осматривали этот старинный барский дом, кажется, в трех поколениях принадлежащий Теляковским. Сколько вкуса, тонкого и изящного! И неужели все эти уголки должны теперь исчезнуть перед пропотелым ''спинжаком'' товарища Семена…'' (375). ''Скоро мы все будем ходить обтрепанными и потертыми. Придется облачиться в какие-либо упрощенные косоворотки'' (171). ''Что же значит устранение одного Ленина, когда остаются их еще десятки! Всегда мне казались уродливыми и отвратительными эти собрания неизвестных, темных людей, на четверть жидов…'' (388)
Видите, только на четверть.
Вот очень характерная ремарка по ходу империалистической войны, как известно, неудачной для России. ''Работа не шла: мысль почему-то все направлялась к городам и территориям, покинутым нашими войсками… Мне как-то особенно реально представлялась картина эвакуации Москвы, если бы такая эвакуация случилась… Как уйти из города двухмиллионному населению! Какая была бы сумятица, смута и беспорядок на вокзалах! В 1812 г. дело было гораздо проще: запрягали своих лошадей и с обозом в сопровождении челяди уезжали в свои деревни'' (65). То есть, в сознании автора происходит непроизвольная подмена: вроде бы, сначала речь шла обо всем населении, а дальше – только о тех, кто имел ''челядь'' и ''свои деревни''. Других как бы и не существует.
Дальше. Возникают серьезные трудности с продовольственным снабжением. В конечном итоге они-то и приведут к свержению монархии. Комментарий ученого: ''ничего не ев с утра или точнее со вчерашнего обеда в Empire, я осведомился о лучшем ресторане в Ярославле и направился, согласно указанию извозчика и двух городовых, в гостиницу ''Бристоль''. Ресторан, действительно, великолепный… Жалобы на недостаток продуктов вздуты. Можно еще жить в русской земле!'' (203)

Марина Тимашева: Что-то мне это напомнило – из Французской революции.

Илья Смирнов: Профессиональный историк даже не заметил, что пересказал своими словами известный афоризм: ''Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные''. Если нечего кушать, пусть зайдут в ''Бристоль''. И земельного вопроса, оказывается, не существует, только ''подлое шарлатанство'' эсэров, а без них и не надо крестьянам никакой земли (393). При этом автор убежден, что ''партия с(оциалистов) – р(еволюционеров) возникла в 70-х гг.'' (393), Мартов большевик (388) и т.п.
Для полноты картины приведу суждение о женщинах. ''Для ученой деятельности нужно творчество: эта деятельность не есть пассивное усвоение, а творчества нет у женщины. Нет женщин – композиторов, нет поэтов, нет живописцев – не может быть и крупных учёных'' (137). Тут даже редакторы не выдержали и прокомментировали: что к тому времени ''Мария Склодовская-Кюри уже дважды была удостоена Нобелевской премии'' (48).
Ну, и наконец, чем сердце успокоится: ''я предпочитаю сильную власть монарха, стоящего над партиями… Господствовать в партиях будут купцы – мародеры и жиды'' (268). ''Корнилов – это последняя надежда'' (389).
Перед нами, действительно, целостное мировоззрение, в России начала века оно называлось черносотенной реакцией, позднее, уже в Германии эволюционировало в чеканные формулировки: ''Одна империя, один народ, один вождь''. Как это звучит по-немецки, все теперь знают. Я не хочу никого обидеть, навешивая ярлыки. Это не ярлык, а строгое определение.

Марина Тимашева: По нынешним временам и не пристало обижаться на слово ''черносотенец''. Они теперь в моде.

Илья Смирнов: Да, и люди, которые мнят себя либералами, с удовольствием участвуют с ними в совместных политических мероприятиях.

Марина Тимашева: Но вот что хотелось бы уточнить: современные коллеги профессора Богословского, которые готовили книгу к печати – они-то сами дали какую-то оценку? Вы говорите, что они дистанцировались от оскорбительного пассажа про женщин. А от остального?

Илья Смирнов: Цитирую. ''Консерватор по убеждениям, Богословский не мог принять не только Октябрьскую, но и Февральскую революцию'' (11). ''Приходится, к сожалению, признать, что в воззрениях ученого была и доля антисемитизма'' (21). Как в анекдоте: гляди-ка, намекает. По поводу ''изобличающих документов'', как евреи на немецкие деньги устроили революцию, в комментариях тоже обтекаемо: ''вопрос о степени влияния ''немецкого золота'' … до сих пор вызывает горячие дискуссии'' (589). Формально не придерешься. Хотя можно было бы уточнить, что в ходе дискуссий всё-таки проясняются реальные обстоятельства. И ''изобличающие документы'' один за другим оказываются фальшивыми. Мы уже обсуждали солидную монографию, специально посвященную этому вопросу .
Еще о профессоре Богословском сказано, что он был ''человек глубокой религиозности'' (19). И тут открывается очень интересная сюжетная линия. Под религией имеется в виду все-таки христианство. И вот глубоко религиозный человек на протяжении нескольких лет наблюдает, как христиане из разных стран уничтожают друг друга. Возникают у него сомнения: хорошо ли это, детки? Нет. Более того: мысль о возможном прекращении войны приводит его в раздражение. Вот он узнал ''об английской и французской нотах русскому правительству, в которых на нас смотрят уже как почти на отпавших от союза. Позор!'' (367). См. также 154, 307 и др.
Мы возвращаемся к теме, которую обсуждали в связи с книгой Ирины Валерьевны Алексеевой “Последнее десятилетие Российской империи”: о принципиальном расхождении народа и так называемой “общественности”. Народ был недоволен войной и бедствиями войны. “Общественность” больше всего опасалась, как бы ни заключили сепаратный мир, нарушив тем самым обязательства перед английскими и французскими банкирами по обеспечению кредитов российским пушечным мясом.

Марина Тимашева: Хорошо, а какое-то позитивное содержание в дневнике есть?

Илья Смирнов: Конечно, есть. Разумные суждения по житейским вопросам. По работе. Например, что ''научное общение создается самой жизнью, а не сочиняется искусственно (189), о ''перепроизводстве философов (82) или совет рецензентам: ''надо судить книгу, а не человека'' (161). Но эти замечания касаются скорее технологии и организации академической жизни. Есть еще конкретные факты, представляющие ценность для метеорологов: 10 августа 1915 ''продолжает стоять мгла, еще более густая – дым от горящих где-то лесов'' (64) или для экономистов: 29 августа 1916 ''отправился в участок, чтобы добыть карточки на сахар, выдаваемые полицией'' (229).
Но принципиальные споры по узловым моментам российской истории, по ее движущим силам, да о роли того же Петра Первого, в конце концов – все это остается в тени.
И на первый план волей-неволей выдвигается то самое, что политкорректно назвали ''консерватизмом''. Но здесь хотелось бы подчеркнуть: сам автор не предназначал дневник к публикации (13). За него это сделали другие. Сделали очень профессионально. Вопрос только: зачем? Зачем понадобилось так жестоко торпедировать действительно ''симпатичный'' образ профессора, сложившийся на основании его учёных трудов?

Марина Тимашева: Видимо, именно это Вы и имели в виду, когда говорили о тягостном впечатлении.

Илья Смирнов: Я со школьных лет воспитан в убеждении, что знание возвышает и облагораживает. В последние месяцы, когда политика вдруг снова стала модной темой для ''общественности'', с недоумением наблюдаю, как почтенные взрослые люди, в том числе ученые, и не только гуманитарии, но и естественники, усваивают манеры шкодливого подростка, который пачкает лифт бранными словами. Только вместо лифта у них Фэйсбук и ЖЖ. Причем речь идет не о направлении, оно бывает разное, но об уровне мышления. Грубая черно-белая схема вместо реальной жизни, объяснение общественных явлений не причинами, а происками, вульгарная конспирология: если человек с тобой не согласен, значит ему ''заплатили'' и т.д. Зайдите в Фэйсбук, сами все увидите. И волей-неволей задумываешься: может быть, профессор остается таковым только в рамках своей узкой специальности, шаг в сторону – и он заслуживает доверия не больше, чем любой другой человек, чем слесарь или, например, артист?

Марина Тимашева: Есть и другой фактор. Никто не может быть судьёй в собственном деле. В том, что связано с личным интересом. Вы сетуете на ученых, которые теряют способность к логическому мышлению. А есть еще люди искусства. Вроде бы, наделенные тонким художественным вкусом, создатели прекрасных произведений. А как они выглядят в конфликтах с коллегами, в бракоразводных процессах? Совсем не эстетично. Одни слова для кухонь, другие для улиц. И большая беда, если твои слова, предназначенные для кухни, какой-то добрый человек вынесет на улицу.

Илья Смирнов: Для читателей-то как раз большой беды нет, если не считать испорченного настроения. Потому что в принципе, книга, конечно, помогает понять, откуда взялось такое крайнее ожесточение в России после революции. Книга, полезная именно в силу своей откровенности. Ведь очень многих вещей автор, как человек интеллигентный, наверное, не стал бы излагать прямо в лицо адресатам. Во всяком случае, уже при Советской власти, будучи в санатории вместе с видным ее руководителем Михаилом Павловичем Томским, революционером, организатором профсоюзов, в общем исчадием ада и немецким шпионом, он с ним мирно беседовал (465).
Другой вопрос – сможем ли мы извлечь из тумана холодного прошлого необходимые уроки для настоящего и будущего.

Книжное обозрение, Интеллектуальный Форум № 8

Хэрли Г. Крил. Становление государственной власти в Китае. Империя Западная Чжоу. - СПб.: Евразия, 2001. Тираж 2000 экз.

Классическая для американцев (и новая для нас) монография посвящена второй из исторически достоверных и самой долговечной китайской династии - Чжоу. Эпоха Чжоу по авторской датировке - 1122-256 годы до н.э., хотя в современной литературе чаще фигурирует начальная дата 1027 год до н.э. Уже из этой хронологической разноголосицы (плюс-минус век) понятно, как трудно восстановить реальный облик того народа чжоу, который отнял "мандат Неба" у основателей китайской цивилизации (еще более загадочных шанцев) и возвел своих князей в ранг правителей Поднебесной. Автора книги интересовал как раз ранний период, когда чжоуские ваны обладали реальной властью над единой империей. В это время на римских холмах паслись стада, а на месте будущего Парижа бродили дикие звери. Про Киев и Москву политкорректно умолчим.

Спустя 3000 лет на авансцену мировой истории выходит противостояние западного либерализма и марксизма в своеобразной китайской редакции. Причем своеобразие уходит корнями в далекое прошлое - в Западную Чжоу.

"Небо, Тянь, было чжоуским божеством, а не шанским. Краеугольный камень идеологии китайского государства - концепция Небесного Мандата, т.е. представление о том, что правитель пользуется доверием высшего божества... исключительно до тех пор, пока он действует во благо людей" (с. 39). Речь идет не о массовом "спасении душ", которым в других странах с успехом занимались Иван Грозный, Филипп Второй или, например, аятолла Хомейни, а в первую очередь о земных нуждах и заботах, то есть о материях "презренных" с точки зрения уважающего себя феодала или религиозного идеолога. "Источники подчеркивают, что Небо дарует Мандат тому, кто в первую очередь заботится о людях. Ни трезвость, ни трудолюбие, ни даже почтительность не сравнятся по своей важности с гуманным отношением к людям... Последний шанский властелин не уважал людей, плохо к ним относился и вверг в нужду и лишения. Гнев людей был услышан наверху... "Если я совершу ошибку, - говорит У-ван (основатель новой династии), - Небо покарает и убьет меня, и я не воспротивлюсь этому". Заметьте, что "неспособность покарать преступников" так же предосудительна для правителя, как отсутствие гуманности или алчность (с. 75). Тоже основание для изъятия Мандата.

Культ Неба-Тянь автор книги рассматривает как необычное, специфически китайское развитие культа предков, широко распространенного по планете (с. 350).

Еще одна особенность, удивительная для древней истории, - особое уважение к созидательным, "гражданским" добродетелям по сравнению с военными. По мнению автора, этот феномен впервые отмечается в Западной Чжоу - в том "безусловном предпочтении, которое чжоуская литература, как ранняя, так и поздняя, отдает Вэнь-вану, умелому составителю стратегий и мудрому администратору, перед У-ваном, подлинным основателем династии и покорителем Шан" (с. 172). Это не значит, что чжоусцы не умели воевать и не ценили солдат: просто в древнем Китае (в отличие, например, от Рима, и это отличие Крил подчеркивает) изобретатель, мелиоратор, "составитель книг", музыкант пользовались по крайней мере не меньшим уважением. "Немногие среди величайших героев китайской цивилизации, если вообще кто-либо, удостоились славы исключительно благодаря своим военным заслугам, многие же вообще не имели никакого отношения к войне..." (с. 171).

И раз уж речь зашла о делах батальных, нельзя не отметить нетрадиционной оценки боевых колесниц, которые обычно сопоставляются с современными танками. Вступая в полемику с таким авторитетом, как Гордон Чайлд, Хэрли Крил отводит этому роду войск куда более скромное место на полях древних сражений (с. 181 и далее).

Наверное, некорректно было бы критиковать столь содержательную книгу за то, чего в ней нет, но все-таки странно, что в монографии по древней истории почти не представлены археологические источники. И экономика как таковая. В результате чего административные и идеологические таланты чжоуской аристократии повисают в безвоздушном пространстве. А редакция русского перевода не потрудилась добавить к этому переводу хотя бы самые элементарные примечания, отражающие последние достижения синологии. И карту чжоуского Китая. Видимо, предполагается, что две тысячи счастливых читателей Крила знают дорогу из Чу в Янь так же хорошо, как от Зимнего дворца к Казанскому собору.

Зиновий Каневский. Жить для возвращения. - М.: Аграф, 2001. Тираж 2000 экз.

Законы истории работают с поправкой на географию. Одному народу Всевышний (т.е. Амон-Ра) подарил "изумрудные равнины и раскидистых пальм веерa", а другому "сырая метель мелко вьет канитель". Век за веком - упорное стремление на северо-восток, в места, все хуже и хуже приспособленные для элементарного выживания, не говоря уже о какой-то цивилизации и экономике. А к концу тысячелетия вдруг оказалось, что мерзлая глушь подкармливает долларами всю остальную Россию.

В мемуарах Зиновия Каневского (1932-1996) с исключительной точностью и честностью показано, как и кем осваивался Север, - не только технология, но и психология. Начиная с детского сада, где "девчонки корчили из себя челюскинских девочек, Аллочку Буйко и Карину Васильеву", а ребята, забираясь в фанерный самолет, становились Ляпидевским и Каманиным (с. 21), через МГУ, откуда автор и герой книги, столичный третьекурсник, поклонник Рахманинова и Софроницкого, отправился в свою первую экспедицию. В Эвенкию буровым мастером. Потом будут Чукотка, испытания ядерного оружия на Новой земле (ими Хрущев пугал Запад), Международный геофизический год и, наконец, в марте 1959 года - обычный, как тогда казалось, поход "на морской лед километра за три от зимовки" для гидрологических наблюдений, которые "следовало вести непрерывно на протяжении двадцати шести часов, ни минутой меньше"...

"Из той тысячи метров, что отделяла палатку от ближайшего берега, я преодолел семьсот... Меня нашли в десять утра 26-го, я прополз семьсот метров ровно за двадцать часов" (с. 230).

"И вот тебе, изволь радоваться, оказывается, меня спас Бог... Тот самый, который так артистически умеет на протяжении тысячелетий расправляться с невинными людьми... Который, в частности, не позволил армянским ребятишкам выбежать через две минуты на перемену, на улицу, и завалил их, всех до единого, в спитакской школе" (с. 238).

Оказавшись в 27 лет инвалидом 1-й группы, Каневский не только освоил литературную профессию - он написал 14 книг, - но и вернулся на Север. В новой, но тоже по-своему исторической роли.

Достоинство Каневского-мемуариста, особенно ценное сегодня для истории, - то, что он не притворяется диссидентом. Честно рассказывает о том, как в экспедиции у костра отстаивал преимущества колхозного строя (с. 75), и даже "известие об аресте "убийц в белых халатах" принял как подобает верному патриоту Отчизны. Я вообще не связывал той "медицинской" кампании с евреями и антисемитизмом, будто она не имела никакого отношения ни ко мне, ни к моим соплеменникам" (с. 76). В воспоминаниях он старается воспроизвести реальные обстоятельства и дух эпохи, не "обогащая" прошлое сегодняшними оценками и сегодняшним разделением на "мы" и "они", чем грешат очень многие мемуаристы (да и профессиональные историки тоже). Ведь на Анадырское нагорье в 1953 году мог отправиться не только энтузиаст, но и негодяй, готовый в трудную минуту бросить товарищей, а в МГУ марксизм-ленинизм преподавала З.П. Игумнова (между прочим, жена крупного партийного работника В.В. Кузнецова), которую студенты очень уважали (с. 53).

"Городская" биография автора с 1967 года связана с журналом "Знание - сила". Каневский стал его северным корреспондентом и постоянным автором. В книге читатель найдет точные характеристики создателей этого уникального предприятия: главного редактора Н.С. Филипповой, Р.Г. Подольного (отвечавшего в "Знании - силе" за общественно-гуманитарные науки), историка Н.Я. Эйдельмана, который и привел своего друга Каневского в редакцию. Читателю нового поколения уже трудно понять историческую роль этого журнала - а ведь он был источником реального, достоверного научного знания не для узкого круга интеллектуалов, а для 700 000 читателей по всей огромной стране. Восстановить эту просветительскую традицию, пожалуй, не легче, чем вернуть к жизни заброшенные научные станции.

И еще одна цитата - кусочек истории, вроде бы не имеющий отношения к основным сюжетам, но очень интересный в контексте сегодняшних рассуждений об "исламской" и "европейской" "цивилизациях", которые "в принципе несовместимы" (см., например, круглый стол в "Общей газете" # 38). Ленинабад, встреча с читателями в местном пединституте. "Прелестные таджички и узбечки на прекрасном русском языке на протяжении многих часов выказывали интерес к различным научным проблемам: физиологии мозга, кибернетике, природным катастрофам, Сталинградской битве, современным исследованиям в Арктике" (с. 343). К какой "цивилизации" относились эти женщины, в чем заключалась их "несовместимость" и как сложилась дальнейшая судьба? Или "цивилизация" на планете все-таки одна и противник у нее тоже один, - тот, который в начале 50-х расстреливал "космополитов", в 70-е изымал из книг Каневского упоминания о репрессированных полярниках, а в 90-е заставлял таджикских женщин прятать лица под тряпками?

Еськов К.Ю. Евангелие от Афрания. - М.: АСТ, 2001. Тираж 5100 экз.

Этот неоапокриф заслуживает внимания хотя бы из-за имени на обложке. Я имею в виду не трибуна Марка Афрания, а палеонтолога Кирилла Еськова, автора "Истории Земли и жизни на ней" (МИРОС, Наука-Интерпериодика, 2000) - одной из лучших книг, опубликованных в последнее десятилетие на русском языке. Но то был серьезный учебник. А "Евангелие от Афрания" ближе к детективному жанру. По мнению обоих авторов, древнеримского и современного, христианская церковь возникла из тайной операции спецслужб. Это был очередной ход в бесконечной "антитеррористической операции", которую вели римляне против иудейских сепаратистов...

Между делом Еськов полемизирует с Джошем Макдауэллом, "специалистом в области истории и философии" (из предисловия к русскому изданию: Макдауэлл Д. Не просто плотник. - М.: Соваминко, 1991, с. 4), чья книга о Христе распространялась у нас в начале 90-х астрономическим тиражом в полмиллиона экземпляров. "Отказавшись от честного тертуллиановского "Верую, ибо абсурдно" и собственноручно десакрализовав евангельский текст, протестант Мак-Дауэлл вступил в весьма рискованную игру на поле соперника" (с. 13).

С дотошностью настоящего палеонтолога (узкая специализация - пауки) этот соперник раскапывает в канонических источниках подозрительные детали: например, разные версии смерти Иуды в разных местах Нового Завета (ср.: Матфей 27, 5 и Деяния апостолов 1, 18). Как же это первый церковный казначей "удавился" с распоротым животом?

Из таких вопросов складывается детектив.

Тут, конечно, возмутятся не только верующие, но и профессиональные историки: нельзя так обращаться с источником; Новый Завет не милицейский отчет, вчера составленный; с таким же успехом можно по греческим мифам изучать зоологию и т.д. Но это - штурм широко открытой двери. На страницах "Евангелия от Афрания" декурион Петроний командует легионерам: "Взвод, в ружье!" (с. 195), а бедному прокуратору Понтию Пилату "всю жизнь исподтишка тыкают в нос пятым пунктом, подмоченным матушкой-самниткой" (с. 229). Автор сам дает понять, что сочинение его - не серьезный исторический трактат, а вариация на тему "Историки шутят", точнее: "Палеонтологи шутят (над историками)".

И шутка получается небезобидная. Обращаю внимание на то, что "Евангелие от Афрания" строится по схеме так называемой "конспирологии". Согласно классификации проф. Ю.И. Семенова, "суть этих представлений заключается в том, что если не все, то большинство важных исторических событий происходит в результате решений, втайне задуманных и принятых небольшой группой людей" (Семенов Ю.И. Философия истории. - М.: Старый сад, 1999, с. 215). К науке "конспирологический подход" отношения не имеет, но представляют его на полках Исторической библиотеки не только одиозный С.А. Нилус, но и, например, Д.А. Волкогонов - носитель всех академических регалий.

И, извините за рояль в кустах, в тот самый вечер, когда я дочитал "Афрания", Александр Гордон беседовал с двумя доцентами из РГГУ, которые у нас занимаются революциями. И они поведали аудитории НТВ, что представление о классах и классовой борьбе "неадекватно": на самом деле Людовик XVI стал жертвой французских "политиканов", а у нас разделение на красных и белых инспирировали большевики, чтобы обмануть западных либералов. И это - не в шутку, а всерьез.

Под занавес рецензии я хотел выступить с деловым предложением к историкам: в отместку Еськову сочинить и опубликовать "конспирологическую" версию палеонтологии. Но потом вспомнил, что такая "палеонтология" давно написана. Называется "креационизм". И существует отдельно от науки.

Милов Л.В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. - М.: РОССПЭН, 2001. Доп. тираж 3000 экз.

Фундаментальный труд Л.В. Милова реабилитирует отечественную историографию и доказывает, что никакие экономические и идеологические рогатки не могут остановить поступательное движение науки. Перед нами - настоящая сельскохозяйственная энциклопедия "России, которую мы потеряли". Основная масса источников относится к XVIII столетию, однако автор разбирает сюжеты из более ранней (с ХV века) и более поздней истории, включая пореформенную деревню (причем реформы он трактует как "антикрестьянские по сути" (с. 571). Современный городской читатель получит не только исчерпывающую информацию о севообороте, урожайности, структуре общины в разных регионах, но и хозяйственные советы. Как правильно изготовить онучи и бахилы (с. 328- 329), почему в курной избе лучше обходиться без потолка (с. 306), как вырубить волоковое окно (с. 312), как сварить "кислые шти" (которые не щи, а квас), домашнее пиво и "двойное вино", то есть продукт двойной перегонки браги (с. 365, 376-378). Впрочем, последний рецепт вряд ли будет способствовать распространению алкоголизма: после того, как появился дешевый сахар, самогоноварение из соложеного зерна уже не популярно (слишком трудоемкий процесс с низким КПД). Да и в ХVIII веке, как отмечает автор книги, большинство крестьян "вино" (т.е. водку) не делали сами, а покупали у "государства с его откупщиками" и у дворян, которые получили право винокурения и "буквально наводнили русскую деревню (главным образом Центр России) водкой, торгуя в передвижных точках - так называемых "выставках" (с. 377).

В книге собраны десятки (если не сотни) таких сюжетов, из каждого можно сделать хорошую монографию, а пересказать (даже перечислить) их в рецензии все равно не удастся. Попытаемся охарактеризовать работу в целом, ее значение для науки и своеобразие авторского подхода.

Продолжая мощную традицию советской аграрной истории, Л.В. Милов делает следующий, свой собственный шаг в направлении, которое с 30-х годов - с того момента, как СССР стал "авангардом мирового прогресса", - было закрыто как "буржуазное". Он исследует причины и механизмы экономического отставания России от Западной Европы. Эти причины, как показывает автор, связаны с климатом и состоянием почвенного покрова. Именно в такой последовательности: от природных факторов, изучаемых естественными науками (географией, биологией, почвоведением), к условиям труда и быта основного производителя и далее - к общественной психологии ("менталитету") и к социальной организации в масштабе крестьянского "мира", области, государства - Л.В. Милов реконструирует "особенности российского исторического процесса". Неповторимые черты матушки-России получают внятное объяснение не через "идею", не через "взгляд и нечто", а на основе объективных данных материалистической науки. "Важнейшей особенностью сельского хозяйства большей части Российского государства всегда был чрезвычайно короткий для земледельческих обществ рабочий сезон... по новому стилю с начала мая до начала октября... На Западе Европы на полях не работали лишь декабрь и январь. Это не бросающееся в глаза в суете повседневной жизни различие носит между тем фундаментальный характер, поскольку столь серьезная разница производственных условий и, следовательно, открывшихся для человека возможностей в удовлетворении потребностей, радикальным образом влияла на экономическое, политическое, культурное развитие..." (с. 555) "Ограниченный размер совокупного прибавочного продукта делал нереальным создание сколько-нибудь сложной многоступенчатой феодальной иерархии в качестве ассоциации, направленной против производящего класса. Однако историческим эквивалентом этому был путь консолидации господствующего класса посредством усиления центральной власти" (с. 480, в той же главе - чрезвычайно интересные соображения об установлении крепостного права). "Объем совокупного прибавочного продукта общества в Восточной Европе всегда был значительно меньше, а условия для его создания значительно хуже, чем в Западной Европе... Именно это обстоятельство объясняет выдающуюся роль государства в истории нашего социума" (с. 572).

Присуждение Л.В. Милову за работу о "Великорусском пахаре" Государственной премии РФ - свидетельство того, что это государство еще способно оценить по достоинству талант историка.

Сталин и Каганович. Переписка. 1931-1936 гг. - М.: Федеральная архивная служба России, Российский государственный архив социально-политической истории, РОССПЭН, 2001. Тираж 2000 экз.

Науки об обществе базируются на источнике, как естественные науки - на наблюдении и эксперименте. Публикация источников - труд тяжелый и невыигрышный. Ученые и так не избалованы вниманием масс-медиа. А у того, кто прилежно собирает в архиве документы, нумерует, систематизирует, сверяет имена и даты, чтобы лет через пять выпустить толстый том для коллег-специалистов, - минимум шансов на рекламно-телевизионный успех.

Но именно так закладывается фундамент будущей науки.

Имея дело с документами, опубликованными РОССПЭНом - "Российской политической энциклопедией", - не устаешь удивляться. Как удалось обеспечить такой уровень редакторской работы? Не безупречный, конечно. Буквоед (точнее, цифроед) отметит, что в биографическом указателе к "Сталину и Кагановичу" у некоторых персонажей не проставлены годы жизни, например у последнего китайского императора Пу И. Но в целом издательская культура РОССПЭНовских сборников очень высока, а для нынешних экономических условий, я бы сказал, хороша неестественно. Именной комментарий - он же мартиролог, потому что подавляющее большинство современников-соотечественников, упоминаемых "друзьями по переписке", будет ими же вскоре убито, - примечания под каждым письмом, разъясняющие читателю намеки и темные места, а при необходимости отсылающие к другим источникам, лаконичные и строго объективные пояснительные статьи.

Составители сборника О.В. Хлевнюк, Р.У. Дэвис, Л.П. Кошелева, Э.А. Рис, Л.А. Роговая (они же авторы пояснений-примечаний) точно определили идею книги, то есть принцип подбора документов для публикации. Именно в первой половине 30-х годов секретарь ЦК ВКП(б) Л.М. Каганович выполнял роль "заместителя по партии": в отсутствие Сталина именно он проводил заседания Политбюро, соответственно, должен был согласовать с "хозяином" все сколько-нибудь важные решения по внутренней и внешней политике. Исследователи отмечают изменения стиля и тональности переписки между членами Политбюро по мере того, как Сталин из "первого среди равных" вырастал в единоличного диктатора. Путь становления монархической власти - не первой и не последней в истории. "В 1935-36 гг. даже письма Кагановича, предназначенные другим членам Политбюро, превратились в неуемно льстивые и часто нелепые панегирики в адрес Сталина..." Каганович - Орджоникидзе: "Вот, брат, великая диалектика в политике, какой обладает наш великий друг и родитель в совершенстве" (с. 23). Адресату оставалось жить четыре месяца.

Поразительный контраст с документами 20-х годов - см., например, рецензию автора этих строк на сборник того же издательства РОССПЭН "Большевистское руководство. Переписка. 1912-1927" в "Независимой газете" от 30.11.1996.

Вроде бы источники располагают к тому, чтобы смотреть на Сталина и его выдвиженцев с презрением. Например, "хозяин" дает своему заместителю "директиву" - "овладеть знаками препинания". А тот бы и рад стараться - "да не вышло" (с. 40). Вот какие малограмотные, примитивные люди пришли к власти в великой стране. Конечно, Каганович, как и большинство новой элиты, - из деревенской бедноты, образование получал на кожевенном заводе (с. 24). И здесь волей-неволей останавливаешься: господи, да ведь политику жесточайшего "раскрестьянивания" проводили выходцы из деревни, крестьянские дети! (на эту тему см. работу О. Березкиной "Революционная элита переходного периода". - Свободная мысль, 1997, # 11). Но люди 30-х годов - плохо образованные и аморальные, угодливые к вышестоящим и зверски жестокие к тем, кто ниже, - оказались эффективными администраторами (что признают и составители сборника, см. с. 25). Почему? Интеллектуальные способности вождя тоже принято было оценивать не слишком высоко. Мол, Сталин одерживал верх над более умными противниками за счет интриг и природной хитрости. Но в сборнике мы находим сталинский разбор двух произведений Ф. Энгельса (с. 712-717). Мастерская работа политолога. Хотелось бы посмотреть на современного руководителя, который проанализирует с точки зрения "текущего момента" что-нибудь из наследия... ну, хотя бы фон Хайека.

А как трогательно "друг и родитель" позаботился о жене Л.Б. Каменева, - среди множества государственных дел Сталин не теряет из виду и ее, скромную сотрудницу издательства "Академия". Напоминает Кагановичу, что ее тоже нужно привезти в Москву и "подвергнуть ряду тщательных допросов" (с. 642). И подробно расписывает, в чем именно она должна на допросах признаться.

В случае с Иосифом I, как и с его любимым героем и учителем Иваном IV, признание талантов ни в коей мере не оправдывает преступлений. Скорее наоборот. Причем Сталина не нужно ругать и проклинать в той манере, которую он сам применял к очередному другу, обреченному на смерть (см. с. 558, 664 и др.). Строгая объективность рецензируемого сборника куда убедительнее.

Илья Смирнов