Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Дневники профессора Богословского

Марина Тимашева: На нашей книжной полке пополнение: Михаил Богословский. Дневники, 1913 – 1919. Листаю и вижу, что редакторы и издательство ''Время'' вложили в этот толстый том много труда. Из 800 страниц почти половина приходится на комментарии. Так что по этой части у рецензента Ильи Смирнова обычных его претензий быть не должно. Но он говорит, что книга произвела удручающее впечатление.

Илья Смирнов: Редакторская работа, Вы правы, едва ли не образцовая. По каждому из персонажей, хотя бы мельком упомянутых в дневнике – биографическая справка; по каждому эпизоду Первой Мировой войны, сведения о котором дошли до автора из газет или из рассказов его знакомых – справка военно-историческая. Что касается автора, то Богословский Михаил Михайлович – известный историк, а ''главный труд'' его жизни (792), биографию Петра Первого, мы уже обсуждали в связи с новейшим переизданием
А в дневнике запечатлены те самые годы, когда труд создавался: ''Среда. Работал над Петром'' (104) или ''Дождь, ветер, мрачно. Всё это очень благоприятствовало работе над Петром'' (217). И сейчас издатели предлагают нам ''понять внутренний мир крупного ученого, его мировоззрение…, ощутить обаяние его личных, человеческих качеств'' (4), ''широту исторического кругозора'' (26).
Что ж, давайте я Вам зачитаю несколько ''обаятельных'' цитат.
''Был на Курсах, видел там каких-то косматых, волосатых и пейсатых молодых людей…'' (360)
''В Москве, первопрестольной столице и центре православия, председателем Думы избран еврей'' (383)
''Разные Либеры, Даны, Гоцы и прочая парша'' (389)
''разных Цедербаумов и Апфельбаумов, выступающих под чужими именами'' (380)
''когда во главе государства стали жиды и негодяи, отрадно иметь во главе церкви чистого и святого отца'' (454)
''Игнатьев – добрый, благодушный, отзывчивый человек, и в этом его привлекательные, но в то же время и слабые стороны… Он без всякой меры давал евреям всяческие разрешения'' (283)
''анархисты и большевики находятся в связи с Германией и действуют на немецкие деньги. Теперь опубликованы документы, их изобличающие… Посредниками в этих сношениях были все евреи'' (380)

Марина Тимашева: Чует моё сердце, Вам опять напишут гневную отповедь про цитаты, вырванные из контекста, и так далее.

Илья Смирнов: Нет, аннотация нас не обманывает, перед нами как раз целостное и последовательное мировоззрение. К простолюдинам титульной национальности автор относится не намного лучше, они у него выведены под собирательными кличками: ''товарищи Иваны'' (176), ''товарищи Семены''. ''Крестьяне держат себя вызывающе нагло по отношению к помещикам…'' (364)
''Осматривали этот старинный барский дом, кажется, в трех поколениях принадлежащий Теляковским. Сколько вкуса, тонкого и изящного! И неужели все эти уголки должны теперь исчезнуть перед пропотелым ''спинжаком'' товарища Семена…'' (375). ''Скоро мы все будем ходить обтрепанными и потертыми. Придется облачиться в какие-либо упрощенные косоворотки'' (171). ''Что же значит устранение одного Ленина, когда остаются их еще десятки! Всегда мне казались уродливыми и отвратительными эти собрания неизвестных, темных людей, на четверть жидов…'' (388)
Видите, только на четверть.
Вот очень характерная ремарка по ходу империалистической войны, как известно, неудачной для России. ''Работа не шла: мысль почему-то все направлялась к городам и территориям, покинутым нашими войсками… Мне как-то особенно реально представлялась картина эвакуации Москвы, если бы такая эвакуация случилась… Как уйти из города двухмиллионному населению! Какая была бы сумятица, смута и беспорядок на вокзалах! В 1812 г. дело было гораздо проще: запрягали своих лошадей и с обозом в сопровождении челяди уезжали в свои деревни'' (65). То есть, в сознании автора происходит непроизвольная подмена: вроде бы, сначала речь шла обо всем населении, а дальше – только о тех, кто имел ''челядь'' и ''свои деревни''. Других как бы и не существует.
Дальше. Возникают серьезные трудности с продовольственным снабжением. В конечном итоге они-то и приведут к свержению монархии. Комментарий ученого: ''ничего не ев с утра или точнее со вчерашнего обеда в Empire, я осведомился о лучшем ресторане в Ярославле и направился, согласно указанию извозчика и двух городовых, в гостиницу ''Бристоль''. Ресторан, действительно, великолепный… Жалобы на недостаток продуктов вздуты. Можно еще жить в русской земле!'' (203)

Марина Тимашева: Что-то мне это напомнило – из Французской революции.

Илья Смирнов: Профессиональный историк даже не заметил, что пересказал своими словами известный афоризм: ''Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные''. Если нечего кушать, пусть зайдут в ''Бристоль''. И земельного вопроса, оказывается, не существует, только ''подлое шарлатанство'' эсэров, а без них и не надо крестьянам никакой земли (393). При этом автор убежден, что ''партия с(оциалистов) – р(еволюционеров) возникла в 70-х гг.'' (393), Мартов большевик (388) и т.п.
Для полноты картины приведу суждение о женщинах. ''Для ученой деятельности нужно творчество: эта деятельность не есть пассивное усвоение, а творчества нет у женщины. Нет женщин – композиторов, нет поэтов, нет живописцев – не может быть и крупных учёных'' (137). Тут даже редакторы не выдержали и прокомментировали: что к тому времени ''Мария Склодовская-Кюри уже дважды была удостоена Нобелевской премии'' (48).
Ну, и наконец, чем сердце успокоится: ''я предпочитаю сильную власть монарха, стоящего над партиями… Господствовать в партиях будут купцы – мародеры и жиды'' (268). ''Корнилов – это последняя надежда'' (389).
Перед нами, действительно, целостное мировоззрение, в России начала века оно называлось черносотенной реакцией, позднее, уже в Германии эволюционировало в чеканные формулировки: ''Одна империя, один народ, один вождь''. Как это звучит по-немецки, все теперь знают. Я не хочу никого обидеть, навешивая ярлыки. Это не ярлык, а строгое определение.

Марина Тимашева: По нынешним временам и не пристало обижаться на слово ''черносотенец''. Они теперь в моде.

Илья Смирнов: Да, и люди, которые мнят себя либералами, с удовольствием участвуют с ними в совместных политических мероприятиях.

Марина Тимашева: Но вот что хотелось бы уточнить: современные коллеги профессора Богословского, которые готовили книгу к печати – они-то сами дали какую-то оценку? Вы говорите, что они дистанцировались от оскорбительного пассажа про женщин. А от остального?

Илья Смирнов: Цитирую. ''Консерватор по убеждениям, Богословский не мог принять не только Октябрьскую, но и Февральскую революцию'' (11). ''Приходится, к сожалению, признать, что в воззрениях ученого была и доля антисемитизма'' (21). Как в анекдоте: гляди-ка, намекает. По поводу ''изобличающих документов'', как евреи на немецкие деньги устроили революцию, в комментариях тоже обтекаемо: ''вопрос о степени влияния ''немецкого золота'' … до сих пор вызывает горячие дискуссии'' (589). Формально не придерешься. Хотя можно было бы уточнить, что в ходе дискуссий всё-таки проясняются реальные обстоятельства. И ''изобличающие документы'' один за другим оказываются фальшивыми. Мы уже обсуждали солидную монографию, специально посвященную этому вопросу .
Еще о профессоре Богословском сказано, что он был ''человек глубокой религиозности'' (19). И тут открывается очень интересная сюжетная линия. Под религией имеется в виду все-таки христианство. И вот глубоко религиозный человек на протяжении нескольких лет наблюдает, как христиане из разных стран уничтожают друг друга. Возникают у него сомнения: хорошо ли это, детки? Нет. Более того: мысль о возможном прекращении войны приводит его в раздражение. Вот он узнал ''об английской и французской нотах русскому правительству, в которых на нас смотрят уже как почти на отпавших от союза. Позор!'' (367). См. также 154, 307 и др.
Мы возвращаемся к теме, которую обсуждали в связи с книгой Ирины Валерьевны Алексеевой “Последнее десятилетие Российской империи”: о принципиальном расхождении народа и так называемой “общественности”. Народ был недоволен войной и бедствиями войны. “Общественность” больше всего опасалась, как бы ни заключили сепаратный мир, нарушив тем самым обязательства перед английскими и французскими банкирами по обеспечению кредитов российским пушечным мясом.

Марина Тимашева: Хорошо, а какое-то позитивное содержание в дневнике есть?

Илья Смирнов: Конечно, есть. Разумные суждения по житейским вопросам. По работе. Например, что ''научное общение создается самой жизнью, а не сочиняется искусственно (189), о ''перепроизводстве философов (82) или совет рецензентам: ''надо судить книгу, а не человека'' (161). Но эти замечания касаются скорее технологии и организации академической жизни. Есть еще конкретные факты, представляющие ценность для метеорологов: 10 августа 1915 ''продолжает стоять мгла, еще более густая – дым от горящих где-то лесов'' (64) или для экономистов: 29 августа 1916 ''отправился в участок, чтобы добыть карточки на сахар, выдаваемые полицией'' (229).
Но принципиальные споры по узловым моментам российской истории, по ее движущим силам, да о роли того же Петра Первого, в конце концов – все это остается в тени.
И на первый план волей-неволей выдвигается то самое, что политкорректно назвали ''консерватизмом''. Но здесь хотелось бы подчеркнуть: сам автор не предназначал дневник к публикации (13). За него это сделали другие. Сделали очень профессионально. Вопрос только: зачем? Зачем понадобилось так жестоко торпедировать действительно ''симпатичный'' образ профессора, сложившийся на основании его учёных трудов?

Марина Тимашева: Видимо, именно это Вы и имели в виду, когда говорили о тягостном впечатлении.

Илья Смирнов: Я со школьных лет воспитан в убеждении, что знание возвышает и облагораживает. В последние месяцы, когда политика вдруг снова стала модной темой для ''общественности'', с недоумением наблюдаю, как почтенные взрослые люди, в том числе ученые, и не только гуманитарии, но и естественники, усваивают манеры шкодливого подростка, который пачкает лифт бранными словами. Только вместо лифта у них Фэйсбук и ЖЖ. Причем речь идет не о направлении, оно бывает разное, но об уровне мышления. Грубая черно-белая схема вместо реальной жизни, объяснение общественных явлений не причинами, а происками, вульгарная конспирология: если человек с тобой не согласен, значит ему ''заплатили'' и т.д. Зайдите в Фэйсбук, сами все увидите. И волей-неволей задумываешься: может быть, профессор остается таковым только в рамках своей узкой специальности, шаг в сторону – и он заслуживает доверия не больше, чем любой другой человек, чем слесарь или, например, артист?

Марина Тимашева: Есть и другой фактор. Никто не может быть судьёй в собственном деле. В том, что связано с личным интересом. Вы сетуете на ученых, которые теряют способность к логическому мышлению. А есть еще люди искусства. Вроде бы, наделенные тонким художественным вкусом, создатели прекрасных произведений. А как они выглядят в конфликтах с коллегами, в бракоразводных процессах? Совсем не эстетично. Одни слова для кухонь, другие для улиц. И большая беда, если твои слова, предназначенные для кухни, какой-то добрый человек вынесет на улицу.

Илья Смирнов: Для читателей-то как раз большой беды нет, если не считать испорченного настроения. Потому что в принципе, книга, конечно, помогает понять, откуда взялось такое крайнее ожесточение в России после революции. Книга, полезная именно в силу своей откровенности. Ведь очень многих вещей автор, как человек интеллигентный, наверное, не стал бы излагать прямо в лицо адресатам. Во всяком случае, уже при Советской власти, будучи в санатории вместе с видным ее руководителем Михаилом Павловичем Томским, революционером, организатором профсоюзов, в общем исчадием ада и немецким шпионом, он с ним мирно беседовал (465).
Другой вопрос – сможем ли мы извлечь из тумана холодного прошлого необходимые уроки для настоящего и будущего.

Чем сердце успокоится.

«…Вот, Я творю новое небо и новую землю, и прежние уже не будут воспоминаемы и не придут на сердце. А вы будете веселиться и радоваться вовеки о том, что Я творю: ибо вот, Я творю Иерусалим веселием и народ его радостью… И не услышится в нем более голос плача и голос вопля»

Исайя 65: 18 – 19


Общество без идеала нежизнеспособно – как человек, потерявший смысл своего индивидуального пути. Оно еще может существовать по инерции до первого серьёзного испытания, которое либо разрушит всё до основания, либо призовёт к служению нового пророка с новым ответом на вечный гамлетовский вопрос. Идеал не может быть выражен в рациональной форме (наподобие строительного проекта), поскольку он в принципе лежит вне рациональной сферы, вне доказательств и опровержений, но гораздо глубже, в области тех фундаментальных ценностях, на которых как на аксиомах и строятся все доказательства. Попытки «строго научно» обосновать утопию устаревают ещё при жизни основоположников, скрупулёзные классификации Фурье и незавершенный «Капитал» тому примеры (не говоря уже о программе «500 дней»). Но сам идеал остаётся жить. И если умирает, то совсем по другим причинам, а не потому что кто-то что-то опроверг. Что вообще могут доказать друг другу европейский либерал и афганский фундаменталист? Идеал живёт в эмоционально окрашенных образах. Именно они становятся силой, когда овладевают массами. И тогда мы видим, как миллионы людей, не имеющих понятия о богословии, идут на смерть и убивают других, потому что отождествляют себя с христианством. То же самое происходит с красноармейцем Суховым и его товарищами, не читавшими ни «Капитала», ни «Государства и революции». Более мирный пример – массовая скупка заведомо жульнических «акций» населением, уверовавшим в «цивилизованное рыночное общество».
Формирование идеалов – та сфера, где религия (в широком смысле слова) соединяется с искусством. Важнейшим жанром становится УТОПИЯ, которая постоянно (и, надо полагать, не случайно) сопровождается зеркальным отражением, АНТИУТОПИЕЙ. Великие утопии Исайи, Августина, Конфуция, Томаса Мора стали дорожными знаками на путях истории. Творчество в этой области будет продолжаться до тех пор, пока существует род людской. Современная утопия порой выступает в неожиданных формах (любопытно было бы с этой точки зрения рассмотреть рекламу и телешоу), однако основной её источник – т.н. фантастика. Литературные критики мало интересуются фантастической литературой, предпочитая копаться в «авангарде», который давно уже выродился в элитарный ритуал и стал похож на министерство мясомолочной промышленности по Жванецкому (само производит, само же и потребляет). Хотя, на мой взгляд, искусство, развивающееся в живом общении с аудиторией – более перспективный объект для исследования. Впрочем, о вкусах не спорят. Нас же будут интересовать не столько эстетические достоинства книг (они порою очевидны, порою весьма сомнительны), сколько тот круг идей, через который эти книги входят в историю.

1. Советский Томас Мор


Палеонтолог и писатель Иван Антонович Ефремов (1907 – 1972) остался в тени блестящего дуэта братьев Стругацких, ему предъявляли упреки (вполне справедливые) – и за схематичные характеры, и за неестественные диалоги, переходящие в лекции по разным учёным предметам, и за много другое. Ефремов по призванию и не был беллетристом. Он продолжал совсем иную традицию. Платону, например, никто не ставит в вину, что его диалоги совершенно не натуральны с точки зрения реалистического романа.
Напомним, что в марксизме предпочтение отдавалось рациональной критике существующих порядков. В результате марксисты разбудили в необразованных массах разрушительные инстинкты, не предложив взамен буржуазного лицемерия какой-то ясной нравственной альтернативы, кроме утилитарного: «нравственно то, что служит…» Однако нельзя сказать, что положительный идеал вовсе отсутствовал в величайшем социальном движении ХХ века. Он восходит к многовековой социалистической традиции, к утопиям эпохи Возрождения (которые, правда, выглядели архаично в эпоху электричества), к сочинениям трёх великих мечтателей ХIХ столетия (которые остались для марксистов апокрифами, ибо слишком во многом противоречили канону). Он намечен в «Манифесте коммунистической партии». И он безусловно присутствовал в сознании идейных участников движения – в виде смутного представления о бесклассовом обществе равенства и солидарности, которое откроет простор для созидательных сил цивилизации.
Именно Ефремов взялся исправить существенную недоработку классиков марксизма. Понятно, почему в Советском Союзе новая коммунистическая утопия могла увидеть свет только в 1957 году. Понятно и то, почему к этому бесценному подарку весьма прохладно отнеслась правящая коммунистическая номенклатура. Она давно уже была коммунистической только по названию, и неуместные ссылки на Маркса вызывали у неё такое же раздражение, как у Инквизиции – апелляции еретиков к Евангелию.
Основные черты общества будущего описаны Ефремовым так подробно, что если «Евгений Онегин» был назван энциклопедией русской жизни начала прошлого века, то «Туманность Андромеды» можно назвать коммунистической энциклопедией в форме романа.
Единое человечество населяет благоустроенную планету, с которой стерто даже воспоминание о государственных границах. Сразу отметим, что многое в благоустройстве по Ефремову антиэкологично с точки зрения современных представлений: автор передвигает климатические пояса как мебель в собственной квартире (1) Впрочем, он мог бы обосновать свою позицию: раз глобальные техногенные изменения всё равно неизбежны, так пусть они будут сознательными и планомерными, а не хаотичными.
Оставим этот спор учёным будущего.
Автоматизация производственных процессов в значительной степени вывела человека из сферы отупляющего механического труда. Сложилось общество учёных и художников, которые периодически меняют род занятий, внося в жизнь разнообразие.
Отсутствует государство как специфическая функция по управлению другими людьми. Некоторые координирующие роли исполняют на общественных началах наиболее уважаемые и компетентные члены общества, при необходимости прибегая к методам прямой демократии, то есть к электронному голосованию по принципиальным вопросам.
Изобилие материальных благ делает бессмысленным их накопление, каждый может получить все необходимое в любом месте, поэтому проблема собственности заботит его не больше, чем современного европейца – запасание на зиму зерна и бараньих туш.
Цивилизация Ефремова устремлена вовне — в Космос — и внутрь, в человеческую душу. Через развитие способности к сопереживанию человечество постепенно переходит к третьей сигнальной системе, к пониманию без слов. Отношения людей между людьми, даже малознакомыми, сродни отношениям в хорошей семье. Недоброжелательность, тем более агрессия воспринимаются как патология, а неисправимых (неизлечимых) переселяют на Остров Забвения, который больше похож на рай по Руссо, чем на место тюремного заключения.
Традиционная моногамная семья исчезла. Воспитание детей с самого раннего возраста доверено профессионалам. Притом каждый ребёнок знает своих родителей и постоянно с ними общается. Отношения между мужчиной и женщиной свободны от какой-либо внешней регламентации и основаны исключительно на взаимной симпатии (2)
Отсутствуют и этнические различия. Герои Ефремова представляют собой самые причудливые смешения рас и национальностей. Прогресс медицины и здоровый спортивный образ жизни позволили покончить с большинством болезней и значительно продлить активную жизнь.
Следующий революционный переход – и главная пружина действия – связаны с включением человечества в грандиозное сообщество обитаемых миров Вселенной – Великое Кольцо.
Такова самая общая схема, которую любой может дополнить, перечитав «Туманность Андромеды» и её продолжение, роман «Час Быка». Основные черты восходят, несомненно, к Марксу и Энгельсу, причём, как правило, к тем положениям, о которых официальные идеологими старались не вспоминать: «пролетариат не имеет отечества», отмирание государства, брак – экономически обусловленный преходящий институт и т.п. Далее возникает вопрос: насколько эта утопия утопична? Если абстрагироваться от таких естественнонаучных проблем как управление климатом или множественность обитаемых миров, то мы увидим, что с точки зрения социальной система Ефремова весьма практична. Многое в ней – «хорошо забытое старое» из исторического опыта человечества. Система самоуправления напоминает античный полис, только без рабства, социальных конфликтов и в несколько иных масштабах. Прямая демократия посредством электронных систем вполне осуществима уже сегодня в развитых странах – вопрос в том, нужно ли это профессиональным политикам. Даже возмутительное предложение изъять детей из семьи и передать на общественное воспитание не содержит в себе ничего оригинального: разве не так воспитывались в закрытых школах поколения английских джентльменов со времен Диккенса и до наших дней?

2. Закат утопии

Утопия Ефремова никогда не была признана официально, однако именно она определила облик советской фантастики. Последующие авторы молчаливо согласились, что коммунизм будет примерно таков, каким он предстаёт в «Туманности». Не стали исключением и Стругацкие. Хотя их больше интересовал не результат, а процесс преобразования, не гармония, а противоречия: между социальными системами, внутри системы и внутри самого человека. Любимый сюжет – столкновение жестокого антагонистического общества с идеалом, олицетворяемым гостями из будущего, «прогрессорами» («Трудно быть богом», «Обитаемый остров», «Парень из преисподней»). Позднее в стройную картину коммунистического будущего Стругацкие, надо полагать, для остроты детективных сюжетов, встроили нечто вроде облагороженного КГБ, «Комкон» («Жук в муравейнике», «Волны гасят ветер»). И это внесло дисгармонию, отмеченную не без злорадства автором статьи «Три века скитаний в мире утопии» В. Сербиненко (3). По мере углубления кризиса советского общества творчество его ведущих фантастов становилось всё менее социальным (более философским и мистическим) и менее жизнеутверждающим, вплоть до откровенной безысходности в романе с характерным названием «Град обреченный», который перекликается со знаменитыми утопиями Августина и Кампанеллы как бы с другого берега Стикса.
Прямую атаку на Ефремова повёл только прославленный польский фантаст и философ Станислав Лем. В романе «Возвращение со звёзд» будущее представлено унылым загоном для безвольных существ, которым пришлось оплатить социальную гармонию отказом от всего человеческого: таков побочный эффект «бетризации» - прививки, лишающей человека способности к насилию. «Подлинный дух коммунизма бесконечно далёк от этого сытого, розового, выхолощенного рая, где нет места подвигам и смелым замыслам,» - писал в предисловии Герман Титов (4).
В сущности, центральная проблема этой заочной полемики утопии с антиутопией: являются ли человеческие пороки чем-то фатальным, что заведомо неустранимо, разве что экстраординарными средствами (как лоботомия или фантастическая бетризация у Лема), которые безнадёжно уродуют личность? Исторический опыт свидетельствует скорее об обратном. Многие «прирождённые» свойства характера отдельных индивидов или целых народов оказываются социально обусловленными, «воинственные нации» в изменившихся обстоятельствах показывают пример миролюбия (японцы), «ленивые» за несколько десятилетий превращают свою страну в земной рай и т.п.
Любопытно, что Лем, как и Стругацкие, пришел к крайнему пессимизму. В романе «Фиаско», повествующем о чудовищном преступлении землян, уничтоживших целую планету вместе с братьями по разуму, главным героем оказывается оживший мертвец – как и в «Граде обречённом», который, собственно, населён покойниками. По сравнению с этими произведениями ведущих фантастов стран социализма триллеры Cтивена Кинга покажутся рождественскими сказками.

3. Нерон в звездолёте

Перестройка открыла читателю доступ не только к неопубликованным романам Стругацких, но и к неисчерпаемой библиотеке англо-американских классиков жанра, которые до Горбачёва были известны только в «избранных» (цензурой) сочинениях. Довольно скоро выяснилось, что цензурные принципы отбора были не так уж абсурдны.. И Рэя Брэдбери, и Клиффорда Саймака мы читали, но вряд ли сильно пострадали оттого, что прочли «Потаённый пир» Филипа Фармера (смесь извращённой порнографии с тупейшим боевиком) не сразу же по написании, а с опозданием на четверть века.
Большая часть свежепереведённой фантастической литературы представляет собой примитивную «космическую оперу», лишённую как литературных, так и научно-познавательных достоинств, причём речь идёт не только о безвестных авторах, но и о лауреатах престижнейших премий.
Будущая цивилизация, широко шагающая в космическое пространство во всеоружии науки и техники, в лучшем случае представлена ухудшенным вариантом современной Америки, но чаще – тоталитарными режимами в широком спектре от нормального феодализма («Фонд» Айзека Азимова) до кошмарных порождений садомазохистской фантазии Пирса Энтони («Хтон»). Зловещие диктатуры возникают и у Стругацких, и у самого Ефремова (в «Часе Быка»), однако там они – антагонисты нормальной цивилизации. Здесь же альтернатива отсутствует. В знаменитых «Звёздных войнах» сражаются две военные диктатуры, одна из них – выступающая в союзе с рыцарским орденом типа тамплиеров – априори провозглашается хорошей. Другая – плохой. Но чаще «добро» олицетворяет отдельный благородный рыцарь, чьё нравственное превосходство подтверждается прежде всего способностью спускать курок быстрее других. В отличие от «прогрессоров» Стругацких, эти положительные герои не затрудняют себя размышлениями о праве на убийство. Их мотивы по животному просты. Некоторым авторам надоедает сам ярлык «хорошего парня» (даже в качестве фигового листка), и они выводят на сцену откровенных монстров, за похождениями которых бедный читатель должен следить с сочувствием. Первым по этому пути пошёл Фармер. Таким образом, и человеческая жизнь, и история, и сама Вселенная лишаются какого-либо смысла. В многотомном сериале с реинкарнациями (перерождениями) Майкла Муркока движущей силой мироздания оказывается бесконечная резня. Возрождаясь к жизни в новых телах, герои сразу же хватаются за режущие предметы, дабы лишать жизни себе подобных. По такой же схеме происходит «Космическая игра» в «Хрониках Амбера» Роджера Желязны. «Господы» (от слова «Господь») в «Многоярусном мире» Ф. Фармера, изнывая от скуки, развлекаются созданием новых вселенных и убийствами близких родственников.
Во всех подобных случаях изобретательность в моделировании причудливых миров, фантастических атрибутов и неожиданных поворотов сюжета только подчеркивает убожество во всём, что касается человеческого общества, самого человека и его души.
По-видимому, данное направление в фантастике связано с трасдиционным американским культом свободной вооружённой личности (сравните: жанр вестерна). Он сыграл в истории свою позитивную роль – в борьбе с теми тенденциями, которые Ефремов называл «муравьиными». Однако, превращаясь в оторванную от жизни идеологию, либеральный индивидуализм оборачивается новой диктатурой маленьких (а потом и не маленьких) Неронов и Калигул над окружающими людьми. Герои Фармера, Муркока и Желязны взяты из жизни – члены уличных банд, наркотические деграданты, мафиози переодеты писателями в космические одежды (точно так же, как герои Стругацких – это советские интеллигенты 60-х годов).
В последнее время и мы могли познакомиться с этой публикой наяву – в лице т.н. «новых русских».
К счастью, западная цивилизация слишком сложна, многогранна и плюралистична, она успевает создавать противовесы собственным разрушительным тенденциям.
Столкновение ценностей происходит не только в литературе, но и в реальной жизни, обнажая порою настоящие (далёкие от глянцевого мифа) механизмы функционирования неидеального общества. «Значительное большинство в Британии и США поддерживают смертную казнь за убийство… В Британии, где она была отменена в 60-х годах, минимум 75 % выступают за её восстановление», - констатирует П. Джонсон в «Wall Street Journal Europe». Между тем, правящая элита продолжает отстаивать права убийц, вступая в очевидное противоречие с самим принципом демократии. Аналогичная ситуация складывается с борьбой за «права сексуальных меньшинств», под которой сегодня понимается уже не защита людей, страдающих перверзиями, от преследований (что безусловно справедливо и гуманно), а обеспечение им неограниченной свободы приобщать к своей «нестандартной ориентации» окружающих, прежде всего подрастающие поколения, что негуманно и несправедливо. Некоторые герои Фармера могли бы найти общий язык с президентом США, ратующим за легализацию гомосексуализма.
Любопытно проследить работу пропагандистских механизмов. Современный кинематограф буквально навязывает аудитории половые извращения – в количествах, совершенно непропорциональных реальному значению этой проблемы для среднего человека, и в строго определённом – сочувственном – тоне. Невольно вспоминаешь хрущёвскую кукурузу и всеобщее увлечение подвигами Л.И. Брежнева на Малой земле. Трудно удовлетвориться объяснением, что вы основе такой целеустремлённой кампании по промыванию мозгов, начисто игнорирующей иные точки зрения и права большинства (включая право детей вырасти нормальными людьми) лежат чисто рыночные механизмы.

Книжное обозрение, Интеллектуальный Форум № 8

Хэрли Г. Крил. Становление государственной власти в Китае. Империя Западная Чжоу. - СПб.: Евразия, 2001. Тираж 2000 экз.

Классическая для американцев (и новая для нас) монография посвящена второй из исторически достоверных и самой долговечной китайской династии - Чжоу. Эпоха Чжоу по авторской датировке - 1122-256 годы до н.э., хотя в современной литературе чаще фигурирует начальная дата 1027 год до н.э. Уже из этой хронологической разноголосицы (плюс-минус век) понятно, как трудно восстановить реальный облик того народа чжоу, который отнял "мандат Неба" у основателей китайской цивилизации (еще более загадочных шанцев) и возвел своих князей в ранг правителей Поднебесной. Автора книги интересовал как раз ранний период, когда чжоуские ваны обладали реальной властью над единой империей. В это время на римских холмах паслись стада, а на месте будущего Парижа бродили дикие звери. Про Киев и Москву политкорректно умолчим.

Спустя 3000 лет на авансцену мировой истории выходит противостояние западного либерализма и марксизма в своеобразной китайской редакции. Причем своеобразие уходит корнями в далекое прошлое - в Западную Чжоу.

"Небо, Тянь, было чжоуским божеством, а не шанским. Краеугольный камень идеологии китайского государства - концепция Небесного Мандата, т.е. представление о том, что правитель пользуется доверием высшего божества... исключительно до тех пор, пока он действует во благо людей" (с. 39). Речь идет не о массовом "спасении душ", которым в других странах с успехом занимались Иван Грозный, Филипп Второй или, например, аятолла Хомейни, а в первую очередь о земных нуждах и заботах, то есть о материях "презренных" с точки зрения уважающего себя феодала или религиозного идеолога. "Источники подчеркивают, что Небо дарует Мандат тому, кто в первую очередь заботится о людях. Ни трезвость, ни трудолюбие, ни даже почтительность не сравнятся по своей важности с гуманным отношением к людям... Последний шанский властелин не уважал людей, плохо к ним относился и вверг в нужду и лишения. Гнев людей был услышан наверху... "Если я совершу ошибку, - говорит У-ван (основатель новой династии), - Небо покарает и убьет меня, и я не воспротивлюсь этому". Заметьте, что "неспособность покарать преступников" так же предосудительна для правителя, как отсутствие гуманности или алчность (с. 75). Тоже основание для изъятия Мандата.

Культ Неба-Тянь автор книги рассматривает как необычное, специфически китайское развитие культа предков, широко распространенного по планете (с. 350).

Еще одна особенность, удивительная для древней истории, - особое уважение к созидательным, "гражданским" добродетелям по сравнению с военными. По мнению автора, этот феномен впервые отмечается в Западной Чжоу - в том "безусловном предпочтении, которое чжоуская литература, как ранняя, так и поздняя, отдает Вэнь-вану, умелому составителю стратегий и мудрому администратору, перед У-ваном, подлинным основателем династии и покорителем Шан" (с. 172). Это не значит, что чжоусцы не умели воевать и не ценили солдат: просто в древнем Китае (в отличие, например, от Рима, и это отличие Крил подчеркивает) изобретатель, мелиоратор, "составитель книг", музыкант пользовались по крайней мере не меньшим уважением. "Немногие среди величайших героев китайской цивилизации, если вообще кто-либо, удостоились славы исключительно благодаря своим военным заслугам, многие же вообще не имели никакого отношения к войне..." (с. 171).

И раз уж речь зашла о делах батальных, нельзя не отметить нетрадиционной оценки боевых колесниц, которые обычно сопоставляются с современными танками. Вступая в полемику с таким авторитетом, как Гордон Чайлд, Хэрли Крил отводит этому роду войск куда более скромное место на полях древних сражений (с. 181 и далее).

Наверное, некорректно было бы критиковать столь содержательную книгу за то, чего в ней нет, но все-таки странно, что в монографии по древней истории почти не представлены археологические источники. И экономика как таковая. В результате чего административные и идеологические таланты чжоуской аристократии повисают в безвоздушном пространстве. А редакция русского перевода не потрудилась добавить к этому переводу хотя бы самые элементарные примечания, отражающие последние достижения синологии. И карту чжоуского Китая. Видимо, предполагается, что две тысячи счастливых читателей Крила знают дорогу из Чу в Янь так же хорошо, как от Зимнего дворца к Казанскому собору.

Зиновий Каневский. Жить для возвращения. - М.: Аграф, 2001. Тираж 2000 экз.

Законы истории работают с поправкой на географию. Одному народу Всевышний (т.е. Амон-Ра) подарил "изумрудные равнины и раскидистых пальм веерa", а другому "сырая метель мелко вьет канитель". Век за веком - упорное стремление на северо-восток, в места, все хуже и хуже приспособленные для элементарного выживания, не говоря уже о какой-то цивилизации и экономике. А к концу тысячелетия вдруг оказалось, что мерзлая глушь подкармливает долларами всю остальную Россию.

В мемуарах Зиновия Каневского (1932-1996) с исключительной точностью и честностью показано, как и кем осваивался Север, - не только технология, но и психология. Начиная с детского сада, где "девчонки корчили из себя челюскинских девочек, Аллочку Буйко и Карину Васильеву", а ребята, забираясь в фанерный самолет, становились Ляпидевским и Каманиным (с. 21), через МГУ, откуда автор и герой книги, столичный третьекурсник, поклонник Рахманинова и Софроницкого, отправился в свою первую экспедицию. В Эвенкию буровым мастером. Потом будут Чукотка, испытания ядерного оружия на Новой земле (ими Хрущев пугал Запад), Международный геофизический год и, наконец, в марте 1959 года - обычный, как тогда казалось, поход "на морской лед километра за три от зимовки" для гидрологических наблюдений, которые "следовало вести непрерывно на протяжении двадцати шести часов, ни минутой меньше"...

"Из той тысячи метров, что отделяла палатку от ближайшего берега, я преодолел семьсот... Меня нашли в десять утра 26-го, я прополз семьсот метров ровно за двадцать часов" (с. 230).

"И вот тебе, изволь радоваться, оказывается, меня спас Бог... Тот самый, который так артистически умеет на протяжении тысячелетий расправляться с невинными людьми... Который, в частности, не позволил армянским ребятишкам выбежать через две минуты на перемену, на улицу, и завалил их, всех до единого, в спитакской школе" (с. 238).

Оказавшись в 27 лет инвалидом 1-й группы, Каневский не только освоил литературную профессию - он написал 14 книг, - но и вернулся на Север. В новой, но тоже по-своему исторической роли.

Достоинство Каневского-мемуариста, особенно ценное сегодня для истории, - то, что он не притворяется диссидентом. Честно рассказывает о том, как в экспедиции у костра отстаивал преимущества колхозного строя (с. 75), и даже "известие об аресте "убийц в белых халатах" принял как подобает верному патриоту Отчизны. Я вообще не связывал той "медицинской" кампании с евреями и антисемитизмом, будто она не имела никакого отношения ни ко мне, ни к моим соплеменникам" (с. 76). В воспоминаниях он старается воспроизвести реальные обстоятельства и дух эпохи, не "обогащая" прошлое сегодняшними оценками и сегодняшним разделением на "мы" и "они", чем грешат очень многие мемуаристы (да и профессиональные историки тоже). Ведь на Анадырское нагорье в 1953 году мог отправиться не только энтузиаст, но и негодяй, готовый в трудную минуту бросить товарищей, а в МГУ марксизм-ленинизм преподавала З.П. Игумнова (между прочим, жена крупного партийного работника В.В. Кузнецова), которую студенты очень уважали (с. 53).

"Городская" биография автора с 1967 года связана с журналом "Знание - сила". Каневский стал его северным корреспондентом и постоянным автором. В книге читатель найдет точные характеристики создателей этого уникального предприятия: главного редактора Н.С. Филипповой, Р.Г. Подольного (отвечавшего в "Знании - силе" за общественно-гуманитарные науки), историка Н.Я. Эйдельмана, который и привел своего друга Каневского в редакцию. Читателю нового поколения уже трудно понять историческую роль этого журнала - а ведь он был источником реального, достоверного научного знания не для узкого круга интеллектуалов, а для 700 000 читателей по всей огромной стране. Восстановить эту просветительскую традицию, пожалуй, не легче, чем вернуть к жизни заброшенные научные станции.

И еще одна цитата - кусочек истории, вроде бы не имеющий отношения к основным сюжетам, но очень интересный в контексте сегодняшних рассуждений об "исламской" и "европейской" "цивилизациях", которые "в принципе несовместимы" (см., например, круглый стол в "Общей газете" # 38). Ленинабад, встреча с читателями в местном пединституте. "Прелестные таджички и узбечки на прекрасном русском языке на протяжении многих часов выказывали интерес к различным научным проблемам: физиологии мозга, кибернетике, природным катастрофам, Сталинградской битве, современным исследованиям в Арктике" (с. 343). К какой "цивилизации" относились эти женщины, в чем заключалась их "несовместимость" и как сложилась дальнейшая судьба? Или "цивилизация" на планете все-таки одна и противник у нее тоже один, - тот, который в начале 50-х расстреливал "космополитов", в 70-е изымал из книг Каневского упоминания о репрессированных полярниках, а в 90-е заставлял таджикских женщин прятать лица под тряпками?

Еськов К.Ю. Евангелие от Афрания. - М.: АСТ, 2001. Тираж 5100 экз.

Этот неоапокриф заслуживает внимания хотя бы из-за имени на обложке. Я имею в виду не трибуна Марка Афрания, а палеонтолога Кирилла Еськова, автора "Истории Земли и жизни на ней" (МИРОС, Наука-Интерпериодика, 2000) - одной из лучших книг, опубликованных в последнее десятилетие на русском языке. Но то был серьезный учебник. А "Евангелие от Афрания" ближе к детективному жанру. По мнению обоих авторов, древнеримского и современного, христианская церковь возникла из тайной операции спецслужб. Это был очередной ход в бесконечной "антитеррористической операции", которую вели римляне против иудейских сепаратистов...

Между делом Еськов полемизирует с Джошем Макдауэллом, "специалистом в области истории и философии" (из предисловия к русскому изданию: Макдауэлл Д. Не просто плотник. - М.: Соваминко, 1991, с. 4), чья книга о Христе распространялась у нас в начале 90-х астрономическим тиражом в полмиллиона экземпляров. "Отказавшись от честного тертуллиановского "Верую, ибо абсурдно" и собственноручно десакрализовав евангельский текст, протестант Мак-Дауэлл вступил в весьма рискованную игру на поле соперника" (с. 13).

С дотошностью настоящего палеонтолога (узкая специализация - пауки) этот соперник раскапывает в канонических источниках подозрительные детали: например, разные версии смерти Иуды в разных местах Нового Завета (ср.: Матфей 27, 5 и Деяния апостолов 1, 18). Как же это первый церковный казначей "удавился" с распоротым животом?

Из таких вопросов складывается детектив.

Тут, конечно, возмутятся не только верующие, но и профессиональные историки: нельзя так обращаться с источником; Новый Завет не милицейский отчет, вчера составленный; с таким же успехом можно по греческим мифам изучать зоологию и т.д. Но это - штурм широко открытой двери. На страницах "Евангелия от Афрания" декурион Петроний командует легионерам: "Взвод, в ружье!" (с. 195), а бедному прокуратору Понтию Пилату "всю жизнь исподтишка тыкают в нос пятым пунктом, подмоченным матушкой-самниткой" (с. 229). Автор сам дает понять, что сочинение его - не серьезный исторический трактат, а вариация на тему "Историки шутят", точнее: "Палеонтологи шутят (над историками)".

И шутка получается небезобидная. Обращаю внимание на то, что "Евангелие от Афрания" строится по схеме так называемой "конспирологии". Согласно классификации проф. Ю.И. Семенова, "суть этих представлений заключается в том, что если не все, то большинство важных исторических событий происходит в результате решений, втайне задуманных и принятых небольшой группой людей" (Семенов Ю.И. Философия истории. - М.: Старый сад, 1999, с. 215). К науке "конспирологический подход" отношения не имеет, но представляют его на полках Исторической библиотеки не только одиозный С.А. Нилус, но и, например, Д.А. Волкогонов - носитель всех академических регалий.

И, извините за рояль в кустах, в тот самый вечер, когда я дочитал "Афрания", Александр Гордон беседовал с двумя доцентами из РГГУ, которые у нас занимаются революциями. И они поведали аудитории НТВ, что представление о классах и классовой борьбе "неадекватно": на самом деле Людовик XVI стал жертвой французских "политиканов", а у нас разделение на красных и белых инспирировали большевики, чтобы обмануть западных либералов. И это - не в шутку, а всерьез.

Под занавес рецензии я хотел выступить с деловым предложением к историкам: в отместку Еськову сочинить и опубликовать "конспирологическую" версию палеонтологии. Но потом вспомнил, что такая "палеонтология" давно написана. Называется "креационизм". И существует отдельно от науки.

Милов Л.В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. - М.: РОССПЭН, 2001. Доп. тираж 3000 экз.

Фундаментальный труд Л.В. Милова реабилитирует отечественную историографию и доказывает, что никакие экономические и идеологические рогатки не могут остановить поступательное движение науки. Перед нами - настоящая сельскохозяйственная энциклопедия "России, которую мы потеряли". Основная масса источников относится к XVIII столетию, однако автор разбирает сюжеты из более ранней (с ХV века) и более поздней истории, включая пореформенную деревню (причем реформы он трактует как "антикрестьянские по сути" (с. 571). Современный городской читатель получит не только исчерпывающую информацию о севообороте, урожайности, структуре общины в разных регионах, но и хозяйственные советы. Как правильно изготовить онучи и бахилы (с. 328- 329), почему в курной избе лучше обходиться без потолка (с. 306), как вырубить волоковое окно (с. 312), как сварить "кислые шти" (которые не щи, а квас), домашнее пиво и "двойное вино", то есть продукт двойной перегонки браги (с. 365, 376-378). Впрочем, последний рецепт вряд ли будет способствовать распространению алкоголизма: после того, как появился дешевый сахар, самогоноварение из соложеного зерна уже не популярно (слишком трудоемкий процесс с низким КПД). Да и в ХVIII веке, как отмечает автор книги, большинство крестьян "вино" (т.е. водку) не делали сами, а покупали у "государства с его откупщиками" и у дворян, которые получили право винокурения и "буквально наводнили русскую деревню (главным образом Центр России) водкой, торгуя в передвижных точках - так называемых "выставках" (с. 377).

В книге собраны десятки (если не сотни) таких сюжетов, из каждого можно сделать хорошую монографию, а пересказать (даже перечислить) их в рецензии все равно не удастся. Попытаемся охарактеризовать работу в целом, ее значение для науки и своеобразие авторского подхода.

Продолжая мощную традицию советской аграрной истории, Л.В. Милов делает следующий, свой собственный шаг в направлении, которое с 30-х годов - с того момента, как СССР стал "авангардом мирового прогресса", - было закрыто как "буржуазное". Он исследует причины и механизмы экономического отставания России от Западной Европы. Эти причины, как показывает автор, связаны с климатом и состоянием почвенного покрова. Именно в такой последовательности: от природных факторов, изучаемых естественными науками (географией, биологией, почвоведением), к условиям труда и быта основного производителя и далее - к общественной психологии ("менталитету") и к социальной организации в масштабе крестьянского "мира", области, государства - Л.В. Милов реконструирует "особенности российского исторического процесса". Неповторимые черты матушки-России получают внятное объяснение не через "идею", не через "взгляд и нечто", а на основе объективных данных материалистической науки. "Важнейшей особенностью сельского хозяйства большей части Российского государства всегда был чрезвычайно короткий для земледельческих обществ рабочий сезон... по новому стилю с начала мая до начала октября... На Западе Европы на полях не работали лишь декабрь и январь. Это не бросающееся в глаза в суете повседневной жизни различие носит между тем фундаментальный характер, поскольку столь серьезная разница производственных условий и, следовательно, открывшихся для человека возможностей в удовлетворении потребностей, радикальным образом влияла на экономическое, политическое, культурное развитие..." (с. 555) "Ограниченный размер совокупного прибавочного продукта делал нереальным создание сколько-нибудь сложной многоступенчатой феодальной иерархии в качестве ассоциации, направленной против производящего класса. Однако историческим эквивалентом этому был путь консолидации господствующего класса посредством усиления центральной власти" (с. 480, в той же главе - чрезвычайно интересные соображения об установлении крепостного права). "Объем совокупного прибавочного продукта общества в Восточной Европе всегда был значительно меньше, а условия для его создания значительно хуже, чем в Западной Европе... Именно это обстоятельство объясняет выдающуюся роль государства в истории нашего социума" (с. 572).

Присуждение Л.В. Милову за работу о "Великорусском пахаре" Государственной премии РФ - свидетельство того, что это государство еще способно оценить по достоинству талант историка.

Сталин и Каганович. Переписка. 1931-1936 гг. - М.: Федеральная архивная служба России, Российский государственный архив социально-политической истории, РОССПЭН, 2001. Тираж 2000 экз.

Науки об обществе базируются на источнике, как естественные науки - на наблюдении и эксперименте. Публикация источников - труд тяжелый и невыигрышный. Ученые и так не избалованы вниманием масс-медиа. А у того, кто прилежно собирает в архиве документы, нумерует, систематизирует, сверяет имена и даты, чтобы лет через пять выпустить толстый том для коллег-специалистов, - минимум шансов на рекламно-телевизионный успех.

Но именно так закладывается фундамент будущей науки.

Имея дело с документами, опубликованными РОССПЭНом - "Российской политической энциклопедией", - не устаешь удивляться. Как удалось обеспечить такой уровень редакторской работы? Не безупречный, конечно. Буквоед (точнее, цифроед) отметит, что в биографическом указателе к "Сталину и Кагановичу" у некоторых персонажей не проставлены годы жизни, например у последнего китайского императора Пу И. Но в целом издательская культура РОССПЭНовских сборников очень высока, а для нынешних экономических условий, я бы сказал, хороша неестественно. Именной комментарий - он же мартиролог, потому что подавляющее большинство современников-соотечественников, упоминаемых "друзьями по переписке", будет ими же вскоре убито, - примечания под каждым письмом, разъясняющие читателю намеки и темные места, а при необходимости отсылающие к другим источникам, лаконичные и строго объективные пояснительные статьи.

Составители сборника О.В. Хлевнюк, Р.У. Дэвис, Л.П. Кошелева, Э.А. Рис, Л.А. Роговая (они же авторы пояснений-примечаний) точно определили идею книги, то есть принцип подбора документов для публикации. Именно в первой половине 30-х годов секретарь ЦК ВКП(б) Л.М. Каганович выполнял роль "заместителя по партии": в отсутствие Сталина именно он проводил заседания Политбюро, соответственно, должен был согласовать с "хозяином" все сколько-нибудь важные решения по внутренней и внешней политике. Исследователи отмечают изменения стиля и тональности переписки между членами Политбюро по мере того, как Сталин из "первого среди равных" вырастал в единоличного диктатора. Путь становления монархической власти - не первой и не последней в истории. "В 1935-36 гг. даже письма Кагановича, предназначенные другим членам Политбюро, превратились в неуемно льстивые и часто нелепые панегирики в адрес Сталина..." Каганович - Орджоникидзе: "Вот, брат, великая диалектика в политике, какой обладает наш великий друг и родитель в совершенстве" (с. 23). Адресату оставалось жить четыре месяца.

Поразительный контраст с документами 20-х годов - см., например, рецензию автора этих строк на сборник того же издательства РОССПЭН "Большевистское руководство. Переписка. 1912-1927" в "Независимой газете" от 30.11.1996.

Вроде бы источники располагают к тому, чтобы смотреть на Сталина и его выдвиженцев с презрением. Например, "хозяин" дает своему заместителю "директиву" - "овладеть знаками препинания". А тот бы и рад стараться - "да не вышло" (с. 40). Вот какие малограмотные, примитивные люди пришли к власти в великой стране. Конечно, Каганович, как и большинство новой элиты, - из деревенской бедноты, образование получал на кожевенном заводе (с. 24). И здесь волей-неволей останавливаешься: господи, да ведь политику жесточайшего "раскрестьянивания" проводили выходцы из деревни, крестьянские дети! (на эту тему см. работу О. Березкиной "Революционная элита переходного периода". - Свободная мысль, 1997, # 11). Но люди 30-х годов - плохо образованные и аморальные, угодливые к вышестоящим и зверски жестокие к тем, кто ниже, - оказались эффективными администраторами (что признают и составители сборника, см. с. 25). Почему? Интеллектуальные способности вождя тоже принято было оценивать не слишком высоко. Мол, Сталин одерживал верх над более умными противниками за счет интриг и природной хитрости. Но в сборнике мы находим сталинский разбор двух произведений Ф. Энгельса (с. 712-717). Мастерская работа политолога. Хотелось бы посмотреть на современного руководителя, который проанализирует с точки зрения "текущего момента" что-нибудь из наследия... ну, хотя бы фон Хайека.

А как трогательно "друг и родитель" позаботился о жене Л.Б. Каменева, - среди множества государственных дел Сталин не теряет из виду и ее, скромную сотрудницу издательства "Академия". Напоминает Кагановичу, что ее тоже нужно привезти в Москву и "подвергнуть ряду тщательных допросов" (с. 642). И подробно расписывает, в чем именно она должна на допросах признаться.

В случае с Иосифом I, как и с его любимым героем и учителем Иваном IV, признание талантов ни в коей мере не оправдывает преступлений. Скорее наоборот. Причем Сталина не нужно ругать и проклинать в той манере, которую он сам применял к очередному другу, обреченному на смерть (см. с. 558, 664 и др.). Строгая объективность рецензируемого сборника куда убедительнее.

Илья Смирнов

Ответственные политиканы

Ответственные политиканы.
Спикер Госдумы Вячеслав Володин назвал противников реновации «безответственными политиканами» https://www.gazeta.ru/social/news/2017/06/06/n_10140233.shtml
А кто ответственный?
В группе поддержки кампании по сносу в Москве нормальных домов (за счёт бюджета, которого в провинции не хватает на расселение аварийных) отметились, кроме Вячеслава Володина, ещё три интересных персонажа.

Артемий Лебедев. Григорий Ревзин. Дмитрий Быков.

Последний переплюнул весь штатный агитпроп, заявив, что наши права и собственные квартиры, которые мы защищаем – вонючие.
Дословно:
«Я совершенно не понимаю, почему нужно так вцепляться в этот вонюченький уютец. Ведь это довольно страшно, если вдуматься, что людям предлагают переехать из старой, практически уже давно отжившей постройки, выработавшей свой срок, в какое-то другое место… Если их переселят в приличные дома, то почему этого надо так бояться?»
http://echo.msk.ru/blog/partofair/1972200-echo/

ПРАКТИЧЕСКИ ОДНОВРЕМЕННО тот же автор обнародовал воззвание, где в стихотворной форме пригрозил России новой перестройкой, а всем несогласным – физической расправой.
«Когда опять случится перестройка на новом неизбежном вираже, — веселая, конечно, не настолько и не настолько мирная уже, — то пусть не полагают ретрограды, что их потычут носом, как котят. Тогда не будет никакой пощады, и стукачей опять же не простят.
Тогда мы добрых граждан позабавим в ближайший после дождика четверг и гадину решительно додавим, и нацикам устроим Нюренберг, и все, что снисходительно простили, — ведь мы такие добрые, увы, — мы выкорчуем в том же мягком стиле, в каком давили и в каком травили, в каком сегодня балуетесь вы. Конечно, мы отнюдь не жаждем крови, но хватит страха.
Наш всеобщий дом мы подметем значительно суровей, чем в восемьдесят, граждане, седьмом» http://slu4ai.ru/2017/04/03/na-nike-yarmolnik-prodeklamiroval-lyubopyitnyie-stishata/

Вот до кучи некоторые прозаические высказывания того же реноватора о родной стране и соотечественниках.

«Плевать хотела Россия на все конвенции, она дала это понять уже давно, и такое отношение к международным договорам и нравам переняли ДНР и ЛНР, эти островки «русского мира» на украинской территории.
Суть происходящего в том, что идеологам и командирам этих двух республик вообще очень нравится расстреливать (ссылаясь при этом на сталинские приказы) и публично унижать: в этом суть их политики и морали».
http://echo.msk.ru/blog/bykov_d/1387494-echo/

«…Условный "крымнаш", — это люди, обманутые очень примитивным гипнозом самого неприкрытого шовинизма, иногда уже просто на грани фашизма. Такие люди тоже есть. Они радуются смертям» http://ru-bykov.livejournal.com/1995047.html

«Рано или поздно Россия попросту перестанет существовать, и тогда – хотелось бы верить – на ее руинах начнется что-то принципиально новое» http://rulibs.com/ru_zar/nonf_publicism/byikov/k/j6.html

И т.д., и т.п. у него километры такой ответственной публицистики.


Григорий Ревзин, партнёр КБ Стрелка (да-да, того самого, которое создает «новые возможности для реализации общественно значимых градостроительных проектов»), имеет свои соображения о пользе реновации и подлости ее противников.

«Есть не только 20% тех кто не хочет, но и 80% тех кто хочет. Пятиэтажки в массе – это изделие с ограниченным сроком годности, и он истек. Масса людей живет в плохих условиях, перспектива -— превращение целых районов в гетто. Есть возможность улучшить жизнь большого числа горожан. Она определяется тем, что Москва сегодня – город с профицитным бюджетом (если не использовать эти деньги, их перераспределят, скажем, в Чечню) и тем, что мэр Собянин хочет направить эти деньги на благо граждан. Агитация против этого с использованием бесконечного вранья (массовое выселение через суд, насильственное переселение в Новую Москву, дикие прибыли неведомых девелоперов) переводит оппозицию в роль людей, которые не дают миллиону с лишним граждан получить новое жилье. Это маргинальная и даже противоестественная позиция. Нельзя быть до такой степени безответственным»
http://echo.msk.ru/blog/revzin/1969698-echo/

Заметили дословное совпадение, как Володин повторят за Ревзиным? Но у Ревзина на том же сайте есть еще кое-что.

«Мы, Россия, воюем с Украиной. Не с цивилизованным миром, не с Америкой, не с фашистами, а именно с Украиной. Это именно у нее, а не у Америки, мы отхапали кусок территории. Мы с ней воюем за то, что она восстала против жулика и вора, и скинула его к чертовой матери. Мы с ней воюем за то, что Путин ей предложил 15 миллиардов долларов, а она ему в морду плюнула. Мы с ней воюем за то, что она захотела в Европу.

Можно сколько угодно делать вид, что все думающие украинцы – это бандеровцы, фашисты, антисемиты и русофобы, но это же чушь, и мы знаем, что это чушь. Миллион человек, который выходил в Киеве против путинских законов Януковича – это что, бандеровцы? Ну вы кого хотите обмануть? Себя?

Себя. Вы надеетесь, что это чудовищное преступление – война России против Украины – как то вас минует.
Главный ужас России в том, что УКРАИНА – ЕСТЬ. И Россия оккупировала ее территорию»
http://echo.msk.ru/blog/revzin/1275052-echo/


Наконец, Тема Лебедев. Извините за лексику, по-другому оно не умеет.

«Если когда-нибудь какой-нибудь из городов в нашей стране решит потратить кучу денег на улучшение жилищных условий граждан, делать это нужно только так: объявляется программа реновации, но никто не может просто так в нее попасть. Составляется очередь на много лет, а чтобы в ней продвинуться, нужно много и обильно заносить взятки, лоббировать, интриговать и пр. Чтобы у участников появилось желание, а не как сейчас - сидят на ленивой жопе и рассуждают, как им хотят испортить жизнь.
Только очередь и дефицит способны пробудить у граждан интерес к предложению властей. Доступный плод никому нахуй не нужен»
https://www.facebook.com/temalebedev/posts/10155438915906095

Вот то же существо – о кончине Патриарха.
«Нет предела пиздецу и клерикальному мракобесию… все развлекательные мероприятия в день похорон Алексия II будут отменены… Я считаю всероссийский траур по поводу похорон церковного начальника оскорбительным, он оскорбляет мои атеистические чувства» http://tema.livejournal.com/225262.html

О больных и пенсионерах.
«А не пойти бы вам нахуй со своими больными, а? Сколько еще бабла эти сраные больные сожрут без всякого полезного действия? Не пойти ли вам нахуй с учителями и пенсионерами? Почему им надо давать какие-либо дополнительные деньги? Ну училка ладно, туда-сюда, она деньги на шмотки потратит. А пенсионер чего такого в жизни сделал, что ему нужно постоянно пенсию увеличивать? Пусть редиску сажает, если газетами торговать не может»
http://tema.livejournal.com/528577.html

Ну, и про 9 мая.
"В России есть только один культ хуже православия - культ Дня победы."
http://tema.livejournal.com/1400033.html


Интересная подобралась компания.
Ответственная. Патриотическая. Это случайно так – или есть какой-то алгоритм, до поры до времени скрытый от общества?

ЦВЕТОЧКИ И ЯГОДКИ К 40-ЛЕТИЮ «МОЛОДЕЖНОЙ РЕВОЛЮЦИИ» // Россия — 21. 2008. № 3, часть 2

Шуты и пророки

Мощнейшим объединяющим фактором стала рок-музыка. С точки зрения музыковедения и вообще эстетики ее роль необъяснима, получается очередная «закавыка». Но в широкой исторической перспективе все становится на свои места. На рок-концерте («сэйшене») воссоздается седая древность, когда не только автор еще не успел обособиться от исполнителя, а виды искусства (музыка, поэзия и сценическое представление) друг от друга, но и искусство как таковое трудно было отделить от религии и политики. Вот что писал профессор М.И.Рижский о ранних библейских пророках. «Профессиональные прорицатели, гадатели и колдуны-врачеватели типа шаманов… выходцы из разных социальных слоев, но, пожалуй, большей частью из низов народа. Это, а также их странное поведение во время "камлания", когда они, возбужденные дикой музыкой своих музыкальных инструментов, приходили в экстаз, сбрасывали с себя одежду, кричали, скакали, наносили себе удары и раны, вызывало к ним несколько презрительное отношение… Пророки Израиля имели обыкновение объединяться в группы и устраивать коллективные "камлания" так же, как ханаанейские пророки Ваала и других богов. При таком коллективном "камлании" возбуждение становилось настолько заразительным, что было способно подействовать на человека даже против его желания, как это произошло… со слугами Саула… а затем и самим царем» (12).
«Когда войдешь там в город, встретишь сонм пророков, сходящих с высоты, и пред ними псалтирь и тимпан, и свирель, и гусли, и они пророчествуют; И найдет на тебя дух Господень, и ты будешь пророчествовать с ними и сделаешься иным человеком» (13).
Сравните. Статья о Джиме Моррисоне:
«Правы и те, кто называет его блестящим композитором, музыкантом и исполнителем, нашедшим свою неповторимую нишу в многогранной рок-музыке XX века. Некоторые склонны приписывать ему нечто демоническое и даже называют "шаманом на сцене". Отчасти из-за его стихов, скроенных точно "лоскута" мистических фраз, которые напрочь разрушают всякое представление о классической рифме и поэтическом ладе и больше похожи на заклинания языческого колдуна. Моррисон действительно был шаманом… гипнотизировал своими притопами и прихлопами тысячные залы, вводя их в состояние исступленного транса» и заставляя «сотни добропорядочных девочек срывать с себя модные наряды и бросать к ногам кумира свои лифчики» (Максим Макарычев (14).
В молодежном движении 60-х политические организаторы уступили лидерство рок-кумирам, как царь Саул пророку Самуилу.
Все это замечательно вписывается в концепцию Ю.И.Семенова: «Тому, кто знает этнографию, невольно бросается в глаза, что современная западная музыка и танцы воспроизводят все более и более первобытные образцы этих видов искусства. Исчезает все то, что было плодом пятитысячелетнего развития цивилизованного общества» (15).
Однако профессор Ю.И.Семенов оценивает архаизацию исключительно негативно, даже сам термин кажется ему слишком мягким, он предпочел бы «одичание». «…Прямой путь ведет от цивилизации к дикости, а от последней – в животное состояние и даже хуже». Во многих случаях именно так и происходит. Но не везде и не всегда. С прямолинейным подходом трудно согласиться хотя бы потому, что искусство – не вполне самодостаточная материя. Результаты творческого труда (как и любого другого) можно оценить только с учетом общественных потребностей, которые этими результатами удовлетворяются (или не удовлетворяются). Кроме высокой эстетики, существует широкий круг «низменных» проблем, связанных с бытованием искусства, и они не менее важны.
Конечно, смешно было бы отрицать, что участники симфонического оркестра намного профессиональнее исполнителей рок-музыки, кроме тех сравнительно немногих, кто пришел в рок через консерваторию. Однако, как мы уже отмечали, рок-музыкант – не только (и не просто) музыкант.
Чтобы правильно его понять, нужно танцевать от печки – от народного быта. В ХХ веке профессиональное музицирование (а также литература, живопись и т.д.) переселилось в специальный департамент, отгороженный стенами консерваторий от толпы с ее презренными заботами. Между тем главную общественную обязанность музыканта – «играю на свадьбах и похоронах» (танцах, днях рождения и пр.) – никто не отменял. Значит, освободившуюся нишу должны были занять какие-то другие люди. Появились из американской глубинки неграмотные негры, не знавшие нот. «Ре-фольклоризация» бытовой музыкальной культуры ХХ века – это сменяющие друг друга волны самодеятельного народного творчества (разных народов). Одна из них и вынесла к вершинам популярности англоязычную рок-классику 60-х годов.
Изначально именно живая фольклорная непринужденность – самая сильная ее сторона. «Народность дала толчок первой волне рока… Рок – это энергия здесь и сейчас. Это штука, которая побуждает человека проснуться» (Борис Гребенщиков, 1982 (16).
Будучи по природе своей искусством прямого личного самовыражения, рок представлял реальную опасность для правящего класса – как источник неконтролируемого влияния на народ. Сегодня шаман с гитарой аполитично лиричен, в репертуаре сплошные лютики-цветочки, а завтра вдруг задумается о судьбе вьетнамских детишек, политых напалмом ради всемирного торжества прав человека. И взбудораженную толпу молодняка уже не остановишь.
Однако у того же М.И.Рижского отмечается: «Пророки вовсе не вели аскетическую жизнь» и «не отличались бескорыстием» (17).
Западная элита в 60-е годы прошлого столетия приняла очень непростое, неочевидное, но, в конечном итоге, правильное (с точки зрения ее классовых интересов) решение. Не давить стихию, а попытаться нейтрализовать. Предложить певцам свободы за их свободу хорошую – очень хорошую! – цену. Не торгуясь, выдать им билеты в высший класс. Из грязи в князи.
И вот уже молодежные кумиры самовыражаются бриллиантами, лимузинами и дебошами в дорогих кабаках, то есть на глазах превращаются в самую тупую, карикатурную разновидность буржуазии.

Шуты, фигляры и пророки
Сегодня носят «Фендера»,
Чтобы воспеть в тяжелом роке
Интриги скотного двора.
И каждый вечер в ресторанах
Они работают и пьют.
И ищут истину в стаканах,
И этой истиной блюют.
И льют свое больное семя
На лезвие того ножа,
Которым нас срезает время,
Когда снимает урожай (18).

Подводя неутешительный итог, отметим: за два–три десятилетия своего эфемерного (по историческим масштабам) цветения рок-культура подарила человечеству так много замечательных произведений, что деньги, потраченные на авторов (включая перстни, лимузины и штрафы в полиции), все-таки нельзя считать выброшенными впустую.

Праздник непослушания

«Молодежность» придавала движению особую силу. Оно врывалось в жизнь разных стран через быт. Подросток с подмосковной дискотеки мог совершенно не интересоваться политикой, но интересовался Джоном Ленноном хотя бы потому, что ходил на танцы. И не хотел выглядеть отсталым и немодным.
Но у медали есть обратная сторона. Весь революционный потенциал легко сводится к прическам, наклейкам и фасону штанишек.
На гребень последней волны капиталистической эмансипации оказались вознесены культурные феномены, которые формировались и распространялись по преимуществу в молодежной среде. Вот в каких конкретных исторических обстоятельствах словосочетание «молодежная культура» имело смысл. Но из разумной идеи гражданских прав для молодежи вывели так называемый «конфликт поколений». Студенческие демонстрации вдохновлялись верой в то, что их культура не какими-то отдельными особенностями, а целиком и полностью самостийна от «взрослой». Никакого положительного смысла в этой эмоциональной нелепице не было и быть не могло: культура – слишком большое и сложное здание, чтобы каждое поколение строило его заново.
В нормальных условиях молодой человек, выбирая «делать жизнь с кого», ориентируется прежде всего на уважаемого и компетентного взрослого. Паж – на рыцаря, подмастерье – на мастера, юнга – на опытного «морского волка», первокурсник – на Нобелевского лауреата. Идея о том, что у молодежи должна быть какая-то своя, опричная «контркультура», ломает механизм социализации. В соответствии с этой идеей главной, если не единственной, референтной группой в самый важный для человека момент, когда формируется его личность и определяется судьба, должно быть что? – Правильно. Компания сверстников, именуемая у нас «тусовка».
Хаотичное самовыражение и отсутствие рациональных программ (образы вместо тезисов) – закономерная и по-человечески понятная реакция на звериную (чтобы не сказать: насекомую) партийность предыдущего поколения революционеров. Бунтари из Латинского квартала не желали походить на героев романа А.Кестлера «Слепящая тьма». И, надо отдать им должное, не вызвали к жизни ничего похожего на 1937 год. Мода на ультралевый терроризм, возникшая в некоторых европейских странах на излете движения, всерьез затронула только очень не большую часть его разочарованных участников.
А какие позитивные достижения может записать себе в актив нетеррористическое большинство? Удалось ли ему перестроить общество хотя бы на время?
«Париж, пик студенческих волнений, студенческой революции. Въезжаешь в квартал, над ним огромный плакат "Этот квартал живет при коммунизме!"». Дальше автор цитируемого текста рассказывает, как полицейский предложил Д. Кон-Бендиту ключи от префектуры. «И вы знаете, что сказал Кон-Бендит: "Нет, это категорически исключено… мы не хотим брать власть в свои руки". Можете себе представить, какими глазами на него посмотрел бы Ленин?..»
«Никакой революции не было ни в Америке, ни в Париже, ни в Лондоне. Было просто хамство и безобразие… У меня на глазах в Колчестере в Англии студенты все-таки решили быть самыми смелыми и сожгли абсолютно безобидный деканат, но при этом очень неосмотрительно сожгли административный архив, где были все дела о выплате им студенческого пособия, и не получали полгода денег (а потом, надо понимать, снова получали от ненавистного государства. – И.С.). Уверяю вас, было противно. Я не хочу при этом добавлять, что все были пьяны в дымину, эти ребята» (19).
Вот чем обернулись рациональные и справедливые требования. Поджечь университет – лучшее средство борьбы с «переполненностью аудиторий».
Конечно, если подбирать отзывы враждебно настроенных людей (каковым является философ А.М.Пятигорский), можно любое общественное движение представить сколь угодно «противным» и «пьяным в дымину».
Поэтому обращаюсь к автору, который революционерам 1968 года симпатизирует. Вот некоторые характерные лозунги, приведенные в статье А.Тарасова:
«Запрещается запрещать!»,
«Будьте реалистами – требуйте невозможного!»,
«Секс – это прекрасно!»,
«Воображение у власти!»,
«Все – и немедленно!»,
«Забудь все, чему тебя учили, – начни мечтать!»,
«Реформизм – это современный мазохизм»,
«Распахните окна ваших сердец!»,
«Нельзя влюбиться в прирост промышленного производства!»,
«Границы – это репрессии»,
«Освобождение человека должно быть тотальным, либо его не будет совсем»,
«Нет экзаменам!»,
«Все хорошо: дважды два уже не четыре»,
«Вы устарели, профессора!»,
«Революцию не делают в галстуках»,
«Структуры для людей, а не люди для структур!»,
«Оргазм – здесь и сейчас!»,
«Университеты – студентам, заводы – рабочим, радио – журналистам, власть – всем!» (20).
Попытки реализовать эти идеалы на практике составили набор иллюстраций к старому неприличному анекдоту «А я убрал, но не прекратил».
Карнавал. Иногда веселый, иногда не очень.
Из воспоминаний Маты Хари: «На обратном пути я столкнулась с Дюймовочкой, которая пилила куда-то по саду со стеклянной банкой в руках.
– Вот, лечусь, – без тени смущения пояснила она, указывая на емкость, полную какой-то темной жидкости. – Триппер… – хмыкнула и продолжила свой путь в темноту.
Утром я обнаружила ее на кухне на груде одеял – два спящих мэна по бокам служили достойным обрамлением картины».
Помните: «секс – это прекрасно»?
Еще многозначительный эпизод из той же книги. Героев заставляли идти спать в 10 вечера. Потому что родителям рано на работу. Они, видите ли, «работают». «Эти люди молились порядку и телевизору, ложились спать с курами и всерьез считали, что пределом человеческих мечтаний может служить набор из зарплаты, машины, квартиры и дачи…» (21).
Такое отношение к людям, которые работают (и содержат «мечтателей»), резко отличает «новых левых» призыва 1968 года от «старых», веривших, что «владыкой мира будет труд». Это очень важная особенность Молодежной революции. Она, как та сказочная избушка, повернута к досугу передом, к труду задом.
Крестьяне требовали земли, чтобы ее обрабатывать. Феминистки добивались права на труд наравне с мужчинами. Даже стихийные бунты луддитов вдохновлялись не просто инстинктом разрушения – поломать машины! – но уверенностью в том, что именно машины обесценили труд ремесленников и, если их поломать, можно будет зарабатывать на жизнь ремеслом, как отцы и деды.
А что происходит в 60-е годы? «Сельскохозяйственные коммуны», которые «дети цветов» периодически учреждали в разных странах, конечно, никакое не сельское хозяйство, а растянутый во времени пикник. «У нас нет организованного труда. Вместо него – нечто вроде "делай, что хочешь". Мы никакие не фермеры. В основном художники, музыканты и иже с ними. Я не знаю точно, кто мы такие» (22). В принципе, экономика нашим революционерам неинтересна. Ведь труд объединяет поколения, а «тусовка» сверстников ориентирована прежде всего на совместный досуг. «Нельзя влюбиться в прирост промышленного производства!» И не обязательно промышленного. В экзамен по сопромату ведь тоже особенно не влюбишься. «Университет для студентов» – это университет, в котором не учатся.

Куда приехал «easy rider»?

Как известно, мятеж не может кончиться удачей, а карнавал тем более. Карнавал упирается в будни.
Ненавистные корпорации извлекли из него немалую выгоду. Развернулась коммерческая эксплуатация молодежных субкультур. Копеечная маечка за счет модненькой завитушки, вовремя на ней проштампованной, продавалась в несколько раз дороже. При этом из субкультур начисто вымывается то единственное, что было в них ценного: живая фольклорная непринужденность. Весь революционный потенциал уместился в отдел универсального магазина. Лидеры популярнейших рок-групп стали мультимиллионерами, а их пастве предоставили «свободно выражать себя» через кабинеты телевизионных администраторов и боссов шоу-бизнеса. Хозяева кабинетов – не очень юные и очень богатые – успешно удовлетворяют запросы масс, которые сами же создают.
Нельзя не снять шляпу перед этими господами. Представляю себе, какие душевные муки испытывали в свое время банкиры и чиновники, принимая решение о допуске какого-нибудь пособника коммунистов и разрушителя устоев – Джона Леннона, например, – на высший уровень социальной пирамиды. Чтобы подняться на этот уровень, адвокату или политику из хорошей семьи нужно 10 лет прилежно учиться и еще лет строить жизнь по строгим карьерным правилам, не позволяя себе даже лишней любовницы. А этим-то волосатым – за что?! За то, что помогли Вьетконгу захватить Южный Вьетнам? Ведь таким антипатриотическим элементам место не во дворце за сто миллионов, а в тюремной камере или в палате для умалишенных. Но элита наступила на горло собственной песне, проглотила бесчисленные оскорбления, которыми ее осыпали с баррикад и фестивальных площадок, и раскрыла Молодежной революции братские объятия.
А разрушительный ее потенциал направила на Восток – против своих геополитических противников, которые оказались косными и недальновидными. Советские чиновники до самого конца боролись с «барбароссой рок-н-ролла» (23). С «вызывающими» прическами, несоветскими эстрадными ритмами и аполитичными фасонами штанишек. Но это была уже совсем другая история. Наша, советская. А на Западе в 80-е многим казалось, что бунтари 1968 года потерпели полное поражение. «Волосатые» хиппи напрочь вышли из моды, их сменяли «цивильные» яппи, рок-н-ролльные ритмы консервировала дискотека, а самые стойкие борцы за «тотальное освобождение», отчаявшись, подались в терроризм, чем окончательно дискредитировали все, за что боролись.
Прошло еще 20 лет. И, как справедливо отмечает Мата Хари, «куда ни глянь, наткнешься на последствия 60-х…». Причем не только в Лондоне и Париже, но и в Москве Златоглавой.
Вам не нравится эксгибиционизм по любому поводу, будь то постановка Шекспира или состояние окружающей среды? «Перфомансы Ливинг-театра, родившиеся на волне событий 68-го года, требовали рая сегодня и видели этот рай в радостном хаотическом общении голых тел, вплоть до спаривания» (24). Тупая матерщина – сегодня она не только легализована, но еще и оплачивается за казенный счет. Что ж, отсылайте благодарности в 60-е годы. Что там скандировала «многотысячная толпа» в ответ на призыв со сцены рок-фестиваля в Вудстоке? (25) Какое такое доброе слово? Еще одна тогдашняя святыня – «расширяющие сознание вещества». Производство наркотической отравы выросло за 40 лет из кустарной лавочки в мощнейшую индустрию, на нее работают многие миллионы рабов. Сознание их «расширено» до полного исчезновения.
Психиатрическая больница. В 60-е – символ и цитадель «репрессивного общества». Но «карательная психиатрия» больше не в моде, в полном соответствии с Кеном Кизи («Пролетая над гнездом кукушки») больных освободили из «застенков», после чего многие просто погибли, но это не важно. Главное: психиатрическая помощь теперь дело добровольное, «сумасшедший – это звучит гордо» (26), а если кто бродит по двору с топором, так что же – когда убьет, тогда и звоните.
Навязчивая реклама уголовной субкультуры. Откуда тянется мотив «Шансона»? Нет, не от Вальтера Скотта. Роб Рой и его русский товарищ Дубровский не бандиты, а повстанцы. «Старые левые» хорошо понимали, в чем разница. А вот герой культового фильма Ж.Л.Годара «На последнем дыхании». «…Это на первый взгляд он просто гангстер; на самом же деле Мишель – наглядное воплощение философии Сартра. А в сознании французского подростка из культурной семьи, смотревшего "На последнем дыхании" взахлеб и по несколько раз, намертво закрепился образ абсолютного бунтаря, единственного, живущего настоящей жизнью в сером мире серых людей-марионеток, которые не живут, а играют предписанные им роли. Пройдет восемь лет – и эти повзрослевшие подростки не захотят больше играть в игру под условным названием "жизнь" по правилам, навязанным им "нормальным миром" взрослых, – и, вслед за Мишелем, устроят массовое выламывание из псевдореальности в экзистенцию… Бунтаря, революционера надо воспитывать. В том числе и посредством кино» (27).
Следите за руками маэстро. Как изящно подменяются карты. Революционер = гангстер, а народ – «серые марионетки». Вспомним, что говорилось чуть выше о презрении к труду и к людям, которые работают. Характерная черта как раз уголовной «экзистенции». Неудивительно, что люди с таким мировоззрением не находили общего языка с традиционными левыми, обвиняли их в «буржуазности», «мещанстве» и пр., а в конечном итоге весьма способствовали «глубокой управляемой мутации левых движений, отрыву этих движений от классической социальной базы» (28).
40 лет назад молодежи не нравилось образование, подавляющее личность. «Нет экзаменам», «забудь все, чему учили», «дважды два не четыре». Помните лозунги Парижской весны? Распишитесь в получении. «Свободная школа», в которой детей простонародья ничему не учат, чтобы ненароком не ущемить их личность. Прямо по завету рок-классиков: «Teacher, leave them kids alone» – «Учитель, оставь в покое детей» (29).
Уже ведь и «личность» младенца нельзя «подавлять», авторитарно навязывая ему время кормления или обратного процесса. Пусть ходит до 7 лет в памперсах. Но свободным человеком (хотя лично я не уверен, что человек в памперсах очень свободен).
Вот еще картинки Парижской весны. «Студентов бесило, что им навязывают явно ненужные предметы, явно устаревшие методики и явно выживших из ума (от старости) профессоров. Но в то же время в высшей школе оказались табуированы многие важнейшие проблемы современности – начиная от равноправия полов и кончая войной во Вьетнаме». Альтернатива – «"параллельные курсы", на которых в пику официальным профессорам с их официальной "наукой" читали курсы лекций приглашенные студентами выдающиеся специалисты из неуниверситетской (и даже неакадемической) среды, а иногда – и сами студенты, хорошо знавшие предмет (многие из этих студентов вскоре прославились как философы, социологи и т.п.)» (30). Узнаете? Слово «наука» в уничижительных кавычках. «Выдающиеся специалисты из неакадемической среды» (Резун-«Суворов», например, или «народные целители» с сушеными лопухами от всех болезней). Болтовня вместо реального знания – это аккурат то самое, что у нас при Б.Н.Ельцине назовут «гуманитаризацией образования».
Сегодня «в США ежегодно выпускаются около 7 с половиной тысяч радио-тележурналистов, тогда как на работу по профессии устраиваются только 700. Зато учиться было интересно и весело. А вот врачей и инженеров в некоторых областях у нас не хватает, и мы приглашаем компетентных и квалифицированных специалистов из-за границы» (31).

Социальная паразитология, часть 2.

Почему?
Рассуждения о какой-то особой «близости» между уголовным миром и советскими коммунистами (будь то профессиональные революционеры 20-х годов или пожилые чиновники брежневского призыва) не выдерживают никакой критики и не должны приниматься всерьез: это, конечно, пропаганда. Одна из антисоветских карикатур. Во введении к сборнику предложена другая, более реалистическая версия. Советские руководители поверили собственной рекламе. С точки зрения тогдашней официальной идеологии, преступность – порождение эксплуататорского (капиталистического) строя. При социализме для нее нет (и не может быть) общих объективных причин. Зачем же искать то, чего нет? Н. С. Хрущев: «У нас, естественно, нет капиталистов, и не они находятся в местах заключения. У нас в местах заключения находятся наши советские люди, которые по тем или иным причинам совершили преступление» (с. 33). Вытекающая отсюда «программа «общественного перевоспитания», в общем, провалилась… Либеральное отношение к хулиганам, алкоголикам и прочим лицам с асоциальным образом жизни имело свою оборотную сторону, например, падение производственной дисциплины» (с. 35).
Нарастающая бюрократизация и формализация производственных показателей («Доктор написал: «В морг» - значит, в морг!») + пьянство на рабочих местах, к концу 70-х уже практически безнаказанное + не такое массовое, как при Сталине, но по-прежнему широкое применение в некоторых отраслях принудительного труда, к которому привлекались безо всякой вины обычные законопослушные граждане (солдаты, студенты и преподаватели вузов, даже школьники). Все это смешивалось в коктейль, убийственный для экономики и трудовой морали.
Следовало бы отметить еще одно обстоятельство. Советская система демонстрировала высочайшую эффективность, если сталкивалась с организованным и централизованным противником. Но она оказалась довольно беспомощна в борьбе против аморфной самовоспроизводящейся стихии. Поэтому советские граждане были практически избавлены от «тяжелых» наркотиков (которые невозможно приготовить на кухне с помощью скороварки), но всё глубже погружались в банальный алкоголь. Они не знали проституции как бизнеса – и замечательно, что не знали! – но в то же время немалая часть женщин вела не просто антиобщественный - антигигиенический образ жизни. Автор этих строк работал в брежневские времена в КВД неподалеку от Савеловского вокзала и ежедневно наблюдал подобный контингент.
Как отмечал тогда неглупый молодой человек, известный в Самотёчных переулках под кличкой «д’ Артаньян»:
- Слушай, а ведь социализм действительно лучше капитализма: там ты должен девушке платить, и большие деньги, а здесь достаточно пузыря, который ты вместе с ней и выпьешь!
«Антисоциальные элементы», как правило, не утруждали себя науками, но быстро научились обращать слабости государства в своих интересах. В документах мы постоянно наталкиваемся на магические обереги: «работает натурщицей в институте им. Репина» (с. 515) – догадываетесь, кто? - «оформился для видимости сторожем» (с. 617), или: занимаются попрошайничеством, но «никакого закона к ним не применишь, потому что они все работают в колхозах» (с. 534) и т.п.
Всё тот же неистребимый здравый смысл подсказывал и начальству, что с децентрализованной угрозой можно бороться только децентрализованными методами. Стихии противопоставить самоорганизацию. Чиновники, надо отдать им должное, это понимали. Значительная часть РОССПЭНовского сборника представляет нам упорные попытки мобилизовать на борьбу с паразитическими элементами «общественность», вплоть до того, что на собрания по месту работы и по месту жительства возлагались судебные функции, и в официальных документах появлялось удивительное для юриста словосочетание «общественный приговор» (с. 494, 550, 582 и др.)
«Суд не имеет права спрашивать об этом неуличенного преступника, а общественный суд может спросить: ты получаешь 600 руб., на какие средства ты выстроил дачу в 100 тыс. рублей? Не можешь объяснить – выселяем тебя» (с. 527).
Однако такая практика вступила в слишком явное противоречие с общим курсом на социалистическое ПРАВОВОЕ государство в СССР после Сталина. В дискуссиях совершенно справедливо ставился вопрос о том, что общественность, не связанная процессуальными нормами, легко может быть использована для сведения личных счетов. Особенно в большом городе.
«Возьмите Указ 1948 года. Там речь шла о сельском населении, и там было абсолютно ясно – кто работает, где работает и как работает… Правильно здесь товарищи говорили, что на общем собрании комитета - квартального, уличного, дома и т.д. – люди не знают друг друга, и достаточно сговориться 3 – 4 человекам, чтобы выступить на собрании и опорочить честного человека. Ведь этих людей не предупреждают об ответственности за ложные показания, как в суде» (с. 541).
Но главная причина, почему советское государство не обрело прочной опоры в тогдашнем «гражданском обществе» - всё-таки классовая. Бюрократия не склонна доверять никакой самодеятельности снизу – ни экономической, ни правовой. Разобравшись с шумной соседкой легкого поведения и с высокомерным пижоном, утверждающим, что он «поэт», народное собрание могло заинтересоваться и другими вопросами: а на какие деньги ходит по ресторанам начальственный отпрыск? Что выносит шофер того же начальника из магазина через чёрный ход?
Здесь следовало бы вспомнить о т.н. «коммунарском движении», возникшем как раз в 50-е годы, в сборнике его деятельность не отражена, поскольку официально проходила по ведомству просвещения. Но некоторые коммунарские организации специализировались именно на том, к чему пытались привлечь общественность судьи и прокуроры.
«Был такой руководитель Тульского детского клуба - Евгений Волков . Будучи корреспондентом местной газеты, он решил организовать с ребятами военизированную игру. А через год под Тулой в военном марше с барабанами, с фанфарами, горнами двигались колонны - тысяча с лишним мальчишек возраста 12-15 лет…
Эти дети решили бороться со спекулянтами. Договорились с воинской частью, шефами этого клуба, и на вертолетах около двухсот мальчишек было заброшено в глубины леса. Оттуда они вывезли несколько тонн грибов, причем самых лучших - белых и подосиновиков - и на неделю завалили рынок дешевыми грибами. В следующий раз такой же десант завалил рынок дешевой ягодой.
Подростки контролировали практически всю Тулу, преступность резко упала, сложные отношения в подростковом мире тоже сгладились. Но в этом … власти узрели угрозу самим себе. И когда движение выплеснулось на улицы в организованном марше, когда увидели полторы тысячи подростков, слушающих одного человека - Волкова и по мановению его руки готовых сделать все, появились опасения… Было предложено Волкову все это привести в рамки какой-то пионерской деятельности. "Пускай будет, пускай действует, но не выходите вы на такие крупные операции". И в результате кончилось это большим скандалом, который, к сожалению, привел к отказу Волкова от этой работы. А ребят просто разогнали» (7).
Коммунаров – нежелательных конкурентов комсомольской бюрократии – просто выпихнули в оппозицию.
В сборнике представлен еще один сюжет, весьма перспективный для сравнительно – исторического исследования.
Понятно, что нежелательные проблемы можно удалять из социума вместе с их носителями. Кроме радикального варианта изъятия, существует и гуманный – ссылка или высылка, которая уже упоминалась выше: «не можешь объяснить – выселяем тебя». Авторы –составители справедливо отмечают, что советское право не изобрело ничего нового: «в Положении от 12 декабря 1851 г. был прописан порядок удаления из городов граждан (мещан), замеченных в «порочном и развратном поведении»… Выселение проходило по мирскому приговору, т.е. приговору мещанской общины» (с. 37). Можно заглянуть и поглубже в прошлое, в ХУ111 век: от вредных элементов городское общество избавлялось, сдавая их в рекруты или ссылая (целыми семьями) в Сибирь (8). Есть зарубежный опыт. Как известно, некоторые английские колонии прицельно заселялись правонарушителями. Механическое «оздоровление» было эффективно, поскольку при тогдашнем состоянии коммуникаций человек, высланный в Австралию или (в российском варианте) в Сибирь имел мало шансов вернуться обратно, он уже не оказывал никакого влияния на исходную социальную среду, а на новом месте, если выживал, то мог и перевоспитаться, приучиться к труду, стать полезным членом колониального сообщества. Интересы аборигенов, которым чужие отбросы причиняли «огромный моральный урон и материальный ущерб» (9), в расчет, естественно, не принимались.
Но во второй половине ХХ века высылка теряла смысл. Алкоголик и в Сибири продолжал оставаться членом того же социального организма, только проблемы, с ним связанные, перекладывались на другое отделение милиции и другой райком. В конце концов, местные власти начали вести себя как плохие соседи, которые перебрасывают мусор через забор на чужой участок. «Чистки» крупных городов, как, например, Москвы перед Фестивалем 1957 г. (с. 733 – 737), вошли в традицию, возник феномен «101-го километра», оскорбительный для жителей провинции. Получалось, что они граждане второго сорта, их города и поселки вроде свалки, и пребывание там – не жизнь, а наказание. А криминальная субкультура тем временем беспрепятственно расползалась по стране.

На этом месте остановимся и подведем некоторые итоги. Боюсь, они будут неутешительны для автора этих строк - обвинят в очернении замечательного прошлого. Недавно телепередача «Суд времени» (10) наглядно продемонстрировала: сегодня любая апологетика советского периода принимается массовой аудиторией на ура, а любая критика автоматически отвергается. Борцы с «тоталитарным режимом» добились-таки своей цели. Сталин стал модным персонажем, вроде Леннона или Высоцкого в 70-е годы. В Сети можно встретить рассуждения: если ты сторонник социальной справедливости, то просто не имеешь права отрицательно оценивать опыт СССР. Но ведь задача исследователя – не в том, чтобы «отрицать» или, наоборот, «умножать» без фактических на то оснований. Этим занимаются рекламные агентства и политтехнологи. А историк должен рассматривать явление со всеми его противоречиями, объективно оценивать положительные и отрицательные стороны - и извлекать уроки из опыта уважаемых предков.
Советское общество не было свободно от общих для всего человечества социальных пороков. Утверждения типа «в СССР нет проституции» - топорная пропаганда того времени. Её взялся повторять современный модник, не понимая, что примитивные агитпроповские штампы не принимали всерьез сами же их авторы, советские чиновники: в закрытой служебной переписке они спокойно обсуждали статистику того, чего якобы «нет».
В 1956 г. в Ленинграде выявлено 600 женщин, занимающихся проституцией и 1470 человек бродяг и попрошаек (с.508). В Москве за 3-ий квартал 1958 г. – 278 проституток (с. 707). В ходе «чистки Москвы» перед Фестивалем милиционеры отловили 1976 бродяг и нищих, беспризорных детей 224 (с. 734). По «наркотическим» статьям в начале 60-х по РСФСР осуждалось в год от 200 до 600 с небольшим человек (с. 259), в делах фигурирует в основном гашиш (с. 261).
Много это или мало по сравнению с показателями нынешней, «Духовно Возрожденной» России? Как ни странно, отмена всяческой секретности в 90-е годы не обогатила нас сколько-нибудь точной и достоверной статистикой.
Но и та, которая есть, позволяет сделать некоторые выводы. Хотя бы сопоставить порядок цифр. Итак, судите сами.
2001 г. Источник в ГУВД Москвы : «За три месяца задержаны 8,3 тыс. девушек, занимающихся проституцией . Однако реально можно говорить примерно о 4-5 тыс. активно практикующих секс-работниц, не более». Альтернативное мнение: «в Москве, я думаю, можно говорить о 30 тыс. проституток. Во всей остальной России, если исходить из того, что в каждом крупном городе работают примерно по 2 тыс. проституток, а таких городов у нас не меньше 89 (по количеству субъектов федерации), работают еще около 150 тыс. проституток» (11).

Приводимые официальными лицами данные о беспризорности различаются в разы. Всего в стране «беспризорных детей более 100 тысяч, безнадзорных около 1 миллиона» (12). Варианты: 700 тысяч беспризорников, полтора, два, аж до пяти миллионов (13). Видимо, 5 миллионов – большой перебор, продиктованный какими-то ведомственными интересами. Но в любом случае счет идет на сотни тысяч. Очень смутная статистика наркомании (14). Здесь примерно тот же порядок цифр: сотни тысяч зарегистрированных наркоманов, реально их может быть 2 – 2,5 миллиона. За январь-май 2007 «зафиксировано 100 300 преступлений, связанных с незаконным оборотом наркотиков и психотропных средств. Это на 13,8% больше, чем в аналогичном периоде 2006 года. Из них: в крупных размерах 37 800, в особо крупных 19 700 (15).
Что касается попрошайничества, то оно в РФ фактически не наказуемо, поэтому приходится полагаться не столько на официальный учет, сколько на повседневный опыт: что было, что стало. Если, например, "за семь месяцев 2009 года были приняты меры в отношении двух тысяч попрошаек… - сообщил Владимир Рябов, начальник 5-го отделения отдела обеспечения общественного порядка Управления милиции в Московском метрополитене» (16), то эти результаты, вроде бы, сопоставимы с показателями 50-х годов, но на самом деле сопоставлять их нельзя: в 1957 г. специально отлавливали бомжей и попрошаек, чтобы освободить от них город, а современная отчетность фиксирует только тех, которые сами попадаются на глаза, и только на территории метрополитена.
Таким образом, советским патриотам нет особой необходимости лгать, приукрашивая тогдашние достижения в борьбе с проституцией, наркоманией и попрошайничеством. Эти пороки не были (и, наверное, не могли быть) полностью устранены. Но советское государство честно старалось их искоренить и делало для этого почти всё возможное - в пределах своего разумения, ограниченного классовым интересом бюрократии. Различие между тогдашней и сегодняшней ситуацией не количественное, а качественное: то, что раньше копошилось на дне, гордо вышло на авансцену в качестве бизнеса. Политик, который захочет загнать демонов разложения обратно в подполье, должен будет изучать именно советский опыт. Не потому, что он «социалистический» или «патриотический», а потому что эффективный.
С другой стороны, «реформы» 90-х годов не с Марса свалились. Бюрократия постепенно вырождалась. А «Великая криминальная революция» до поры до времени вызревала на блатхатах, в пропахших мочой подворотнях, в казармах, где «дедушки» воспитывали новобранцев. И еще в красивых гостиных, где люди интеллигентные и даже причастные к власти наслаждались песней «Гоп-стоп, мы подошли из-за угла…». Комсомол в это время проводил Всесоюзный Ленинский Зачет, от которого на лету дохли мухи. И сотни квалифицированных следователей отвлекались от борьбы с настоящей преступностью, чтобы выяснить, не вырос ли в теплице на приусадебном участке лишний помидор.
Как только мелко-криминальная стихия получила от номенклатуры (опять же, от нашей, советской, а не марсианской) карт-банш на участие (соучастие) в «приватизации», она немедленно и закономерно выросла в особо крупную мафию (17).
Создателям сборника «На «краю» советского общества» следует сказать спасибо за то, что помогли разобраться в противоречиях реальной истории.
Но проблемы, волновавшие наших предков полвека тому назад, не стали менее актуальными. Наоборот. В странах, присвоивших себе высокое звание «постиндустриальных», паразитизм – явление массовое (а вовсе не маргинальное) и вполне респектабельное. Собственно, вся развесистая теория «постиндустриального общества» для того и придумана, чтобы оградить какого-нибудь мерчендайзера по ребрендингу от неполиткорректных вопросов: «А на какие средства ты выстроил…»
В порядке приглашения к дискуссии можно наметить для т.н. «золотого миллиарда» следующие векторы развития.
1. «Обволакивание» капиталистических отношений политарными с неуклонным увеличением доли общественного продукта, перераспределяемой через госбюджет, и трансформацией привычного капитализма в какой-то новый общественный строй с новой иерархией. Сверху двуликая финансово-бюрократическая олигархия; в основании, кроме привычных трудящихся классов, многомиллионная масса профессиональных бездельников, которая финансируется за счет бюджета, через пособия или оплату «труда» по несуществующим специальностям. Нечто подобное отмечалось исследователями в Древнем Риме (18).
2. Освобождение от «пережитков» традиционной религиозности и одновременно от рациональных светских идеологий, то есть от ЛЮБЫХ систем, в которых предусмотрены высшие ценности, поднимающие человека над уровнем половой доски (19). «Свято место» занимает «философия мусорной кучи» - т.н. «постмодернизм» - и связанное с ним агрессивное неоязычество. Адепты этой новой мировой религии провозгласили самоублажение, бесконечное культивирование капризов и комплексов единственным смыслом человеческого бытия.
3. Радикальная переориентация левых в странах «золотого миллиарда» на новую социальную базу. Теперь это не рабочие и крестьяне (объявленные «обывателями»), а различные «меньшинства», как правило, асоциальные и не склонные себя утруждать. Студенты, изучающие всяческую дерриду, фальшивые «беженцы», «актуальные художники» без трусов, «экологи» по борьбе с АЭС, «гей – активисты», потребители «метадоновой терапии»,«сквоттеры» и просто гопники, которые развлекаются, поджигая чужие авто. Отдельной иллюстрацией может служить сектор Газа – предмет особого «гуманитарного» умиления, поскольку там совместились в одном флаконе почти все достоинства, какие только может вообразить западноевропейское левое сознание.
Вот неполный перечень героев будущего фундаментального собрания документов - уже не советских, а по новейшей истории Матушки Европы.
Добро пожаловать на кафедры новой научной дисциплины – социальной паразитологии.


(1) Новый словарь Фимочки Собак http://www.svobodanews.ru/content/transcript/2237777.html + забавная дискуссия в комментариях
(2) Напомним, что по определению профессора Ю.И. Семенова, «дискурс» = «трепотня». - Семенов Ю. И. Идеологическая мода в науке и скептицизм http://scepsis.ru/library/id_313.html
(3) Рецензент (как и составители книги) не рассматривает историю специфических категорий «частников», тех, кому удавалось легализоваться через лицензии, патенты и просто прорехи в законодательстве (которые могли в любой момент захлопнуться). Это отдельная сложная проблема. См., например: Цой К., Коврига О., Цой В. Про шабашку. СПб.: Красный матрос, 2008.
(4) Смирнов И. Время колокольчиков: жизнь и смерть русского рока. М.: ИНТО, 1994, с. 132.
(5) Пархоменко С.В Проблемы уголовно-правовой регламентации института необходимой обороны http://www.k-press.ru/bh/2003/1/rparhomenko/rparhomenko.asp
(6) Александров А. Стигматизация в наркологии. http://www.narcom.ru/publ/info/266
(7) Гармаев А. Не самоутверждение, а проявление самостоятельности http://altruism.ru/sengine.cgi/5/7/8/8/7
(8) Каменский А.Б. Повседневность русских городских обывателей: исторические анекдоты из провинциальной жизни XVIII в. М.: РГГУ, 2006, с. 203.
(9) Якутия, историко- культурный атлас. М.: Дизайн, информация, картография, 2007, с. 285.
(10) http://www.5-tv.ru/programs/1000072/
(11) Голикова Е., Ходорыч А. Панель да любовь. // Коммерсантъ Деньги, 2001, №17-18
http://www.kommersant.ru/Doc/256332
(12) Демина В.С.,
заместитель председателя Комитета
Совета Федерации по социальной политике. О ликвидации детской безнадзорности и беспризорности в Российской Федерации как социального явления.
http://www.budgetrf.ru/Publications/Magazines/VestnikSF/2003/vestniksf207-14/vestniksf207-14020.htm
(13) В.Устинов: В РФ идет лакировка криминальной статистики http://top.rbc.ru/society/09/03/2005/89447.shtml В России насчитывается 2 млн несовершеннолетних беспризорников http://www.rian.ru/society/20020402/106100.html Число беспризорников в России достигло 5 миллионов http://news.mail.ru/politics/2169712/ и т.д.
(14) Статистика распространения наркомании в России в 2000-2010 гг. Справка http://www.rian.ru/spravka/20100422/225438645.html
(15) Состояние преступности в России. http://statistika.ru/law/2007/11/20/law_9329.html
(16) Цит. по: Артюхов В. Чем жалобнее вид, тем больше подают http://www.vesti-moscow.ru/rnews.html?id=62054&cid=15
(17) См. Смирнов И. Пророчество Троцкого. // Континент, 2003, №115 http://scepsis.ru/library/id_127.html
(18) Семенов Ю.И. Упадок и гибель античного мира. В кн.: Введение во всемирную историю. Выпуск 3. История цивилизованного общества (XXX в. до н.э. — XX в. н.э.). Долгопрудный. МФТИ, 2001. http://scepsis.ru/library/id_1920.html
(19) Эггерт К. "Ларс фон Триер выразил мысли большей части участников кинофорума" http://www.kommersant.ru/doc/1643882

Социальная паразитология. Часть 1.

А что?
Если продвинутая общественность – «немарксистская, ох, немарксистская!» - додумалась до «политической антропологии» (1), то почему бы нам не заняться социальной паразитологией?
По мере того, как «открытое общество» порывает с последними пережитками «трудовой этики», эта отрасль знания становится всё более актуальной, может быть, даже важнейшей из всех общественных наук.
Вот передо мной очень весомая книга, которой сам Бог отвел видное место в фундаменте новой научной дисциплины. «На "краю" советского общества. Социальные маргиналы как объект государственной политики. 1945-1960-е гг.» (М.: РОССПЭН, 2010, авторы – составители: Е. Ю. Зубкова, Т. Ю. Жукова).
Но это не монография, а сборник из серии «Документы советской истории». То есть собрание источников. Нормативные акты, проекты законов, дискуссии по этому поводу, ведомственные инструкции, докладные записки, справки и иные информационные материалы партийных комитетов, милиции, прокуратуры, органов социального обеспечения, обращения граждан в официальные инстанции. И как прикажете всё это рецензировать?
Бывает, что источник издают с такими обширными комментариями, которые по объёму сопоставимы с основным текстом и могут рассматриваться как самостоятельное исследование. Но в РОССПЭНовском красном томе вводные статьи занимают всего полсотни страниц (из 800), а комментарии к конкретным документам - либо сугубо технические («копия направлена прокурору Украинской ССР Р.А. Руденко» (с. 82), либо тоже представляют собой фрагменты источников, например, обширная цитата из выступления Н.С Хрущева в качестве комментария к «Материалам о реакции граждан…» на это самое выступление (с. 212).
Чью же работу мы должны оценивать? Н.С Хрущева? Прокуроров хрущевской эпохи? Или всё-таки современных авторов-составителей?
Начнём с авторов – составителей. По какому принципу они отбирали и систематизировали документы? Вроде бы, простой вопрос. Но только в тех случаях, когда заявлена конкретная тема: личность или событие. Понятно, какие документы отбирать в сборник к юбилею Ф. Лефорта: те, в которых упоминается Лефорт. В нашем же случае тема очень широкая, а в заглавие вынесено слово в кавычках, то есть вообще не термин, а метафора.
Подзаголовок не добавляет ясности. Кто такие «социальные маргиналы»? Во-первых, какими еще они могут быть, если речь идет о человеческом обществе? Во-вторых, достаточно беглого знакомства с тем, как трактуется слово «маргинал» в разных словарях, чтобы усомниться в его надёжности. И сами же авторы-составители это признают (с. 9). Значит, читатель вправе ожидать от них, что предмет исследования будет определено более чётко. Если «край», то край чего и с какой стороны? Если граница, то где она проходит и кого разделяет?
Действительно, во введении есть целый параграф «о понятиях и ярлыках». В нем воспроизведены десятки определений для «окраинных слоёв социума»: асоциальные, аномальные, антиобщественные и т.д. Но, удивительное дело, в результате получается, что НИ ОДНО не может быть взято на вооружение. Например, понятие «асоциальный» отвергнуто на том основании, что оно использовалось в Германии при национал –социализме (с. 9). Не работают даже «наиболее удачные» варианты. Таковым почему-то объявлен буквальный перевод «маргиналов» на русский язык: «пограничные, окраинные группы» (с. 10) видимо, слово «пограничный» в гитлеровской Германии не использовалось). Далее, пытаясь конкретизировать этот смутный образ, авторы безнадежно запутываются в собственных конструкциях. В конечном итоге, предмет исследования определяется через метафоры, толкования по аналогии – «и прочие категории, относящиеся к асоциальным элементам» (с.14) - и через формулировки, только что отвергнутые самими же авторами.
А героями книги оказываются – перечисляю по оглавлению – 1. Нищие и бродяги, 2. уголовные элементы и бывшие осуждённые, 3. алкоголики и наркоманы, 4. безнадзорные дети и подростки, 5. инвалиды, 6. кочующие цыгане. Три последние категории объединены в раздел «группы риска», хотя сами же авторы признают, что кочующие цыгане подпадают под определение бродяжничества (с. 50). Читатель может заметить: такая очевидно «аномальная» категория, как душевнобольные, в «группы риска» не включена. Почему? С другой стороны, огромное количество инвалидов вело нормальный образ жизни, не собираясь скатываться ни на какое общественное дно. Некоторые даже принадлежали к правящему классу. В самой же книге приведен документ: записка в ЦК ВКП(б) «о необоснованном установлении инвалидности руководящим работникам». Там фигурируют председатель райисполкома, его зам, секретари райкома партии, прокурор. Все они, используя служебное положение, «получают во ВТЭК экспертные заключения» об инвалидности, чтобы иметь от этого незаконную прибавку к жалованью (388). Вот, кстати, замечательная иллюстрация на тему коррупции: существовала ли она в СССР (конечно, существовала, как и в любой стране) и чем отличалась от нынешней.
К сожалению, современное состояние общественных наук (прежде всего, социологии) не располагает к строгому определению понятий. Здесь правит бал «взгляд и нечто». А если бы составители сборника попробовали вписать свой материал в объективную систему координат, они, может, и не стали бы легко и непринужденно избавляться от понятия «социального паразитизма» - как от порождения «советского нормативного дискурса» (с.12). Ведь в этом понятии есть конкретный смысл, а не просто «дискурс» (2). Трудоспособный человек, который не делает ничего полезного для окружающих и существует за чужой счет, является нахлебником, по-гречески – паразитом. Конечно, на практике возможны разногласия по поводу того, какую деятельность считать полезной. И советские чиновники сделали очень многое для того, чтобы извратить понятие общественно-полезного труда (о чём см. чуть ниже). Но я не думаю, что между историками разных школ и политических взглядов должны быть существенные разногласия, например, по поводу гражданина Мещерякова Г.В. из колхоза имени Буденного, который воровал хлеб и скот, отравил соседскую корову, а собственную беременную (на 8 месяце) жену «истязал» и пытался столкнуть в колодец (с. 481).
Разделение на честных тружеников и «асоциальных» паразитов – естественное и разумное.
Настолько естественное, что, даже не будучи чётко сформулировано, всё равно проявляется в содержании и структуре рецензируемого сборника.
И я бы не стал обвинять авторов-составителей в том, что они избегают формулировок, чреватых прямым конфликтом с официальной идеологией. Революционная смелость по месту работы (где получаешь деньги) – явление исключительно редкое, штучное, а требовать от людей самопожертвования, по меньшей мере, невежливо. Будучи читателем вежливым, я поставил бы авторам в заслугу то, что по целому ряду вопросов они высказывают очень разумные суждения, которые полностью подтверждаются документальными материалами.
Прежде всего, точно определена важнейшая (и, в конечном итоге, роковая) особенность советской социально-экономической политики: подмена понятий «общество» и «государство», и оценка труда не по реальным результатам, а по бюрократической отчетности. «В дальнейшем (после 1948 г. – И.С.) именно этот критерий – работа на государство – станет главным признаком, отделяющим «паразитов» от «не паразитов», «антиобщественные элементы» от «сознательных граждан» (с. 37). В силу своей классовой природы советское государство не могло признать общественно-полезным такой труд, который не был оприходован через канцелярию. И право подстраивалось под интересы бюрократии. В СССР миллионы нормальных граждан шили штаны (зачастую лучше фабричных), паяли электронику, починяли ботинки, выращивали в теплицах помидоры, записывали музыку на домашних студиях, и т.д., и т.п. – и оказались приравнены к ворам и проституткам (3).
В сборнике мы находим многочисленные примеры:
«Оборудовал кролиководческую ферму и стал жить за счет приносимых ею доходов. Ежегодно сдавал несколько сот шкур кроликов, а мясо продавал на рынке… Кизлярский народный суд… принял решение о выселении Василенко на 5 лет с конфискацией имущества: дома, коровы, быка и 340 штук кроликов» (с. 617)
«Имеют место… случаи, когда к антиобщественным элементам допускается неоправданно снисходительное отношение… Непонятная забота была проявлена в Челябинской области о высланной Каракчеевой, которая… не занималась общественно-полезным трудом, жила за счет выполнения частных заказов по пошиву одежды. Вместо решения вопроса о конфискации нажитого нетрудовым путем имущества, ей разрешили взять с собой сундук с вещами, швейную машинку и другие громоздкие вещи, на транспортировку которых использовался грузовой автомобиль, а в качестве грузчиков были привлечены работники милиции» (с. 619).
Обратите внимание: в данном случае милиционеры вели себя не так, как требовала идеология, а просто как люди. Это обнадеживает.
Но, к сожалению, не все официальные лица были настолько нормальны. Мы знаем, что за хронологическими рамками сборника продолжалась та же саморазрушительная политика. Последний пароксизм борьбы с «нетрудовыми» доходами ремесленников и крестьян пришелся на горбачевскую эпоху. Известный рок-бард Александр Новиков в 1985 году получил «сталинский» 10-летний срок за то, что собирал дома звукоусилительную аппаратуру (4).
Так что не надо искать виновников распада СССР далеко за океаном.
А если обратиться к опыту соседей и товарищей по партии, то китайская номенклатура довольно быстро сообразила, что созидательная энергия т.н. «частников» может стать мощнейшим фактором прогресса. Для советского же чиновника несчастная портниха Каракчеева так и осталась классовым врагом. Таких, как она, душили под красным знаменем, и продолжали душить под трехцветным, расчищая экономическое пространство для комсомольских мальчиков – мажоров, которые как раз являлись 100 %-ми, патентованными паразитами в обеих ипостасях, райкомовской и «реформаторской».
Все вышеизложенное, вроде бы, вписывается в расхожие представления о советском государстве как о «репрессивном», «тоталитарном» и т.д. Но история, как известно, сложнее и интереснее плоских схем. Вот прямо противоположная тенденция, которая во введении охарактеризована как «либеральная» (с. 35). Удивительно, но бюрократия, которая без колебаний уничтожила сотни тысяч ни в чем не повинных людей (включая своих же братьев по классу, друзей и близких родственников), вдруг проявляла политкорректность именно к тем, кто снисхождения не заслуживал.
«Преступник Виноградов, совершивший убийство работника милиции… приговорен к 10 годам лишения свободы» (187) – и заместителю министра внутренних дел, который подписал для Президиума Верховного Совета такую информацию о «принятых мерах», не приходит в голову, что цена, назначенная за жизнь его коллеги Московским Областным судом, мягко выражаясь, неадекватная. Другой милиционер, капитан Грибаков жалуется на бессилие против «уголовно -бродячего элемента», который «гастролирует по железным дорогам…, по пути совершая грабежи и убийства». Оказывается, «при задержании таковых они обычно отвечают, что документы у них вытащили», а «проверить всю ложь, которую они обычно говорят при допросах», за 48 часов невозможно, поэтому их отпускают под подписку, и они спокойно «выезжают в другие города» На календаре, извините, 1948 год (с. 658). Черниговская область. А как похоже на современную Западную Европу, где фальшивые «беженцы» прямо в аэропорту спускают в канализацию документы – и с этого момента считаются дорогими гостями местных налогоплательщиков.
«Грабежи и убийства», которые особенно умножились после печальной памяти «холодного лета пятьдесят третьего», вызывали возмущение тружеников самого разного ранга, от простых рабочий до академиков. Их письма приведены в сборнике.
Из Куйбышевской области: «Отдельные дома нашего города внешне начинают походить на тюрьмы, в окнах появляются решетки. В чем дело? Почему мы не можем в нашей стране строящегося коммунизма свободно работать, отдыхать, учиться?» (с. 157) (рабочие Монтажного управления № 5 треста «Нефтезаводмонтаж», всего 57 человек). Заметьте, как в Куйбышевской области в 50-е годы предвосхитили характерные черты «Духовного Возрождения» 90-х (решетки на окнах как символ свободы). Инженер Резников из Красноярска: «Я не вижу разницы между диверсантом, который взорвал театр или сжег библиотеку, и бандитом, грабителем, который, убивая и грабя честных тружеников, не дает им возможности посещать вечером эти учреждения. Мне непонятно, почему мы не называем таких людей врагами народа, почему не судим их и не расправляемся с ними как с врагами народа?» (с. 163) О том же пишут сотрудники Института горного дела РАН во главе с академиком Алекса́ндром Алекса́ндровичем Скочи́нским. http://www.mining-enc.ru/s/skochinskij/
«Бандиты должны квалифицироваться как враги народа, кем они, по существу, и являются» (185). По мнению ученых, за «убийство при особо отягчающих обстоятельствах» следовало бы, как правило, назначать высшую меру наказания. Подчеркиваю: речь идет не о всяком убийстве. Только об убийстве при отягчающих обстоятельствах. И такой подход, по крайней мере, до середины прошлого века считался само собою разумеющимся в большинстве промышленно развитых стран. Простой англичанин или француз были бы очень удивлены, услышав, что душегубу, потерявшему всякий человеческий облик, должна быть сохранена его драгоценная жизнь. То есть, в этом вопросе между гражданами советскими и несоветскими не отмечалось существенных разногласий.
Несколько иную позицию заняли официальные инстанции. Заключение Верховного Суда СССР: «следует прежде всего возразить против предложения… о более широком применении судами высшей меры наказания по делам об убийствах» (с. 190). «Данные показывают, что после введения смертной казни за умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах снижения этого вида преступлений не последовало» (с. 189). Читаем документ внимательно и отмечаем на полях: смертная казнь за умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах введена в апреле 1954 г., на практике она применялась редко (не чаще, чем в одном случае из пяти), а данные представлены только до середины 1957 года: странно было бы ожидать от ужесточения закона столь быстрых результатов, особенно с учетом предшествовавшей массовой амнистии.
Другая проблема, волновавшая сотрудников Горного института – то, что закон «фактически не предоставляет права на самозащиту подвергшемуся нападению» - как мы знаем, не была должным образом решена до самого конца Советской власти (5).
Приведенные в сборнике реальные письма и обращения трудящихся совершенно не соответствуют тому карикатурному образу советского человека («совка», «винтика» и т.п.), который последние два десятилетия утверждается через СМИ, образование и кинематограф. Люди достаточно свободно обращаются к властям по серьезным общественным вопросам, они обеспокоены не только личным благополучием, но и судьбой страны, при этом суждения их, пусть и не безошибочные, но, как правило, рациональные и здравые. Например, все аргументы по поводу лечения наркоманов и алкоголиков (добровольного или принудительного) были высказаны еще на рубеже 50- 60-х годов. «В законе должно быть особым пунктом записано в отношении хронических алкоголиков – принудительное лечение» (с. 243). «Ему необходимо лечиться, но так как он уже давно пропил разум – лечиться он не желает… Есть только один выход – принудительное лечение. Но такого закона нет, и человек погибает» (с. 249). «Практика лечебных учреждений показывает, что наркотики отнимают у человека волю… Можно ли рассчитывать на разумный подход… со стороны человека, ум которого одурманен ядом?» (с. 255).
В данном вопросе государство согласилось с гражданами (и со здравым смыслом). Но на развалинах СССР, как мы знаем, возобладали т.н. специалисты, способные всерьез рассуждать о «правах и свободах» наркотического деграданта. То есть, простите мою неполиткорректность, «потребителя наркотиков» (6).
С другой стороны, большая политическая опасность, вырастающая из криминальной стихии, так и не была воспринята руководством всерьез. Хотя «снизу» она представлялась совершенно очевидной. И это не просто мнение. Конкретные материалы, представленные в книге, показывают, что жертвами пьяных уголовников становились руководящие работники, в том числе партийные (с.161,180, 184 и т.д.) - «освобожденный по амнистии Прокудин ограбил секретаря райкома партии» (с. 27), грабители врывались в государственные учреждения, они могли дезорганизовать работу крупных предприятий и целых городов. И что самое страшное: уголовная субкультура активно втягивала в себя нормальную молодежь (с. 312 и др.) Патологический репертуар «интеллигенция поет блатные песни» (и не только интеллигенция) формировался именно тогда, в 50-е годы.
И ведь нельзя сказать, что меры не принимались. На конкретные вызовы тогдашнее руководство реагировало решительно. Особенно жестоких убийц расстреливали без оглядки на Брюссель. Очаги криминальной активности быстро гасились. Методы борьбы с конкретными разновидностями незаконного «промысла» изобретались точные и эффективные. В результате советская статистика выглядела неплохо, а по некоторым показателям – едва ли не идеально. Но кампании не складывались в стратегию, в трезвое понимание общих причин и последствий.

Мастер – класс Виктора Розова.

Розов В.С. Удивление перед жизнью. Воспоминания. М.: АСТ, 2014.

Уж как ругает уважаемый Алексей Битов современную драматургию (1), а мне на днях попалась замечательная пьеса, в которой на удивление точно и живо сформулированы главные проблемы человечества в ХХ1 веке:

«Олег. Ты не прав! Жить ближе к природе -- естественное состояние
человека. Вот у нас, в Москве, все, решительно все, хотя бы на воскресенье,
рвутся за город. Я уж не говорю о лете -- все на дачу! Даже мы, хотя у нас
дворик очень хороший. Люди построили для себя города с удивительной техникой
и рвутся из них вон! Это какой-то парадокс!
Коля (оторвавшись от книги). Просто города еще не устроены как надо.
Погоди, разовьется атомная техника, кибернетика -- все будет построено на
кнопках!
Олег. До чего же скучно жить будет! А я думаю так: города будут как
огромные агрегаты, куда люди станут приезжать работать на несколько часов, а
жить они будут проще и среди природы.
Коля. Мир принадлежит ученым, и мы его разделаем по своему вкусу. Тебе,
так и быть, оставим три березки и лужайку с травкой-муравкой…» (2)

Примерно та же альтернатива рассматривается в последнем варианте глобального научного прогноза «Пределы роста» (3). Или, если попроще, в локальной московской дискуссии о том, что делать на месте снесенной гостиницы «Россия»: парк с обычными живыми деревьями или очередной «огромный агрегат на кнопках», имитирующий русскую природу (4).
«Леночка. Мама, Федя действительно сейчас имеет много дополнительной
работы, но нам надо купить и то, и другое, и третье... Мне самой его жаль,
но это временно -- когда мы заведем все...
Таня (Леночке). Ты никогда не заведешь все.
Леночка. Почему это?
Таня. Потому что ты -- прорва!»

В шести строчках из пьесы – вся политэкономия т.н. «постиндустриального общества». А в центре событий, о которых нам рассказал драматург, - замечательный герой. Именно такой, благодаря которому молодой актёр может в одночасье стать (и становится) народным любимцем. Причем образ этого героя далеко не прост, особенно в исторической перспективе:

« Геннадий. Вот помяни меня. И ты сейчас всякие высокие слова
на ветер не бросай -- потом самому стыдно будет. Вот встречу я тебя лет
через двадцать, этакого толстого, с брюхом, разодетого, позовешь ты меня в
гости, а дома у тебя всякого имущества!.. У!.. А я тебе скажу: "Олег, а
помнишь, тогда?.." Неловко будет... Хихикать начнешь! А?»

Превосходную современную пьесу «В поисках радости» написал Виктор Сергеевич Розов более полувека тому назад. Увы, мы беремся оценивать (и интерпретировать) ее из общества, в котором мировоззрение Леночки (той самой, что «никогда не заведёт всё») стало господствующим. Чтобы контраст между днем нынешним и днем минувшим не слишком резал глаз, культурологам с искусствоведами приходится прилагать некоторые усилия, ненавязчиво «низводя» тогдашнее искусство. Например, так:
«Потребности партийной пропаганды и пресс молодежности возрождают романтику «той единственной гражданской»… Сыгранный Олегом Табаковым подросток шашкой деда-героя гражданской войны … уничтожал мебель в родительской квартире, которая символизировала затхлость уютной жизни советского обывателя» (5).
Вроде бы, и не придерешься: действительно, в родительской квартире происходили события. У человека, который плохо помнит (или вовсе не читал) пьесу может создаться впечатление, что драматург живописал в ней очередной «конфликт поколений» в духе «молодежной революции» 1968 года. Юный бездельник за что-то туманное мстит собственным родителям, то есть, по сути, бесится с жиру. Хотя в пьесе родители не имели отношения ни к какой к «затхлости» (а сама пьеса к «партийной пропаганде»), беда исходила от Леночки (жены брата), ее характеристика приведена выше, а за саблю герой схватился (со словами: «Они же живые! … Ты моих рыб!.. Из-за этого барахла!») после того, как милая родственница уничтожила его аквариумных рыбок.
Теперь от старой (хотя и очень современной) пьесы обратимся к свеженапечатанной книге. Настоящего Виктора Розова нам представил Российский Академический Молодежный театр, подготовивший к печати мемуарную книгу.
Но начну я с конструктивной критики, чтобы не оставлять ее под занавес для запоминания по Штирлицу. Собственно, претензия к изданию одна – композиционная. Рассказ не выстроен в хронологической последовательности, сюжетная линия прерывается многочисленными «флэшбэками» (кажется, так кинематографисты называют прием, мешающий зрителям воспринимать их работу). Детство – война – впечатления уже знаменитого писателя об Америке и Франции – потом снова Россия «из Ветлуги в Кострому» глазами ребёнка (с. 310). Значит, надо смириться с тем, что перед нами (согласно авторскому замыслу) не цельное произведение, некая суперпьеса про Розова на 600 с лишним страниц, а именно воспоминанИЯ во множественном числе, состоящие из очерков
о НЭПе (с. 311);
об А.В. Эфросе (с. 468);
о Е.А. Фурцевой (с. 425);
о В.И. Качалове (с. 398);
о домах-музеях (с. 352);
о госпиталях (с. 33);
о расизме (с. 578)
И даже о многострадальном нашем образовании (с. 451). «И дальтон-планом нас закаляли, и бригадным методом, и Советом школьной коммуны. На зависть и удивление современным школьникам поясню коротко. Дальтон-план – это когда ты сам выбираешь себе, в какой класс ты хочешь сегодня идти. Хочешь- физика, хочешь – обществоведение, хочешь – химия…» (с. 457) Как видите, то, что подается сегодня как болонская «инновация», успешно внедрялось 90 лет тому назад (а 80 лет назад было теми же советскими чиновниками отвергнуто за непригодностью).
Главная тема – конечно, театр, и эпилог озаглавлен «Чудо театра». Но искусство здесь не замкнуто на себе, оно неотделимо от жизни. А жизнь выдалась такая, что страданий (и мотивов для злости) в ней хватило бы на десятерых. Первые воспоминания – «белогвардейский мятеж, организованный Савинковым», из сожженного дома пришлось бежать, в детстве «всё время умирал от разных болезней», голод, «кору ели…из какой-то фантастической муки пекли пирожки с кишками», потом работал «на фабрике в три смены» (с. 28 – 32), потом он нищий студент, и не в каком-то метафорическом смысле слова «нищета», а в самом буквальном, с ночевками на улице. Когда началась война, актер театра Революции Розов добровольцем пошел на фронт, в печальной памяти Вяземском сражении получил тяжелое ранение, которое врачи признали смертельным, а он выжил, и вот
«выписываюсь из казанского госпиталя. Жара. А я не только в гимнастерке – в шинели. За плечами вещевой мешок, руки на костылях…» (с. 65)
Какому театру нужен теперь артист на костылях?
И голос уже не тогдашнего инвалида-артиллериста, а пожилого драматурга много лет спустя: «Господи Боже мой, как я ненавижу людей, особенно молодых, ноющих по самому пустому поводу: не то платье мама купила, не те туфли» (с. 213). Тут он, конечно, лукавит. В его книге есть всё, но меньше всего – ненависти. Приходится читать мемуары выдающихся деятелей искусства, у которых судьба складывалась, в общем-то, вполне благополучно, но они спустя много-много лет не могут простить свои бытовые обиды давно покойному начальнику, коллеге, соседу, а иногда и всей родной стране. Читаешь и думаешь: лучше бы они этого не публиковали. Не разрушали бы образ. Розов рассказывает жуткие вещи, не теряя доброжелательного «удивления перед жизнью». Глава о Владимирском госпитале («в старой церкви»), озаглавлена «Я счастливый человек». Счастливец этот старается понять каждого, кто встретился на пути, помнит добро по имени-отчеству:
«Преподаватель истории партии Слава Владимировна Щирина, поинтересовавшись, есть ли у меня продовольственные карточки и где я питаюсь и узнав о моей неустроенности, тут же достала из служебного шкафа белый батон и отрезала половину. Вряд ли кто сейчас поймет…, какой это был поступок, какая щедрость…» (с. 230)
Он находит объяснения и оправдания даже тем, кто был к нему явно несправедлив, и даже в таких ситуациях, которые, вроде бы, особого понимания не предполагают. Недоброжелательное отношение к инвалидам: «и это тоже понятно. Очереди за каким-нибудь суфле (эрзац молока), лярдом, марго-гусалином (эрзацы жиров) выстраивались чуть ли не на километры… А тут один инвалид лезет без очереди, там – другой, через две минуты – третий. Если бы ангелы слетели с неба и стали в такую очередь, то обратно они вернулись бы прямёхонько в ад» (с. 262).
А в общем, «мне везло на встречи с хорошими людьми» (с. 106)
О чужих странах Розов тоже рассказывает с сочувственным интересом. Задача – не осудить или высмеять, а разобраться, как оно устроено не по-нашему: «я долго стоял в темной комнате и ушами, кожей, всем телом чувствовал ночной Нью-Йорк, стараясь понять его» (с. 162). «Попав в Соединенные Штаты, я с жадностью расспрашивал людей об их стране, желая узнать побольше подробностей, а главное – узнать объективно. Мало ли что мне, заезжему командированному, может показаться с лёта!» (с. 172)
И этот подход – разобраться, рассмотреть с разных сторон, услышать и объективно оценить разные точки зрения - стопроцентно профессиональный. Чтобы написать пьесу, нужно понимать людей и тонкости отношений между ними. «Любовь и ревность, щедрость и жадность, отвага и трусость, страх и бесстрашие, властолюбие и скромность, вспыльчивость и сдержанность, жестокость и милосердие - всё, всё соединенно существует в каждом человеке. В разных пропорциях, но существует» (с. 626). Настоящий театр – такой, которому всю жизнь служил В.С. Розов, – это театр для людей (как завещал великий Стрелер) и про людей. Первое неотделимо от второго. Зрители покупают билеты, чтобы увидеть на сцене не концепции, технологии и «выкрутасы», а человеческую историю про героев, которым можно сопереживать.
«Когда режиссер не умеет ставить, он придумывает решение». Такой режиссер особенно любит вставлять всякие интермедии, наплывы, трубить в трубы и опутывать спектакль всякими выкрутасами» (с. 491).
Любой сюжет –житейский, профессиональный, общественно-политический – в воспоминаниях Розова раскрывается драматургически. Или, на языке философов, диалектически. С одной стороны, автор, вроде бы, советский патриот. «У нас, после того, как произошла, не могу понять, революция или контрреволюция в 89-м или 91-м году, стали менять названия московских улиц обратно. И улица Качалова, названная так после его смерти, сейчас опять стала, как была когда-то, Малой Никитской. Кому в голову пришло переименовывать улицы, названные в честь наших великих деятелей…» (405) С другой стороны, отношение его к «зловещей фигуре Сталина» (с. 412) вполне определённое.
А вот диалектика свободы по Розову.
«Замечательны материальные блага, замечательна свобода, но… Я был беден и не имел свободы. Я имел счастье» (174). И «что-то сейчас в связи с переходом к буржуазной свободе не густо новых имен» (с. 113).
Он вспоминает, что сам много резал куриц, уток, гусей, а на войне стрелял в людей из пушки и «возможно, кого-нибудь убил. Но без надобности, специально учить своего сына резать теленка я не буду. Между необходимостью и жестокостью огромная пропасть» (с. 72).
Вы спросите: он за «актерский» театр или «режиссерский»? Ответ вряд ли удовлетворит любителя плоских схем.
«Пора безвластия, самая плохая пора в любом театре, время, когда каждый актер, мнящий о себе нечто более значительное, чем он есть на самом деле, тянет одеяло на себя. Пора интриг, склок, разнобоя. Актеры никогда не умели управлять собой» (с. 289)
При этом именно «в актере заключено главное существо театра. С ним он – жизнь…» (с. 628)
Очерк об Эфросе озаглавлен «Режиссер, которого я люблю». «Актеры считают за счастье работать с Эфросом» (с. 477). Но вот эпизод, совсем не лестный для любимого режиссера:
«Актер играет-играет роль, вдруг схватит ширму и перевернёт. Я, бытовик-натуралист, как-то спросил актера, играющего в этом спектакле, что он думает и чувствует, когда в очередной раз крутит ширму.
- Ничего. Эфрос велел , я и кручу, - был мудрый ответ» (с. 486)
Автор противоречит сам себе? Нет, он создает живой, объемный образ для чьей-нибудь будущей пьесы о русском театре второй половины ХХ века.
Такая сбалансированная позиция В.С. Розова не имеет ничего общего с пресловутой «толерантностью», которая стирает границы между добром и злом. Как справедливо отмечает художественный руководитель РАМТа Алексей Бородин (автор вступления к книге), «человек как будто неконфликтный, он был очень жёстким в плане нравственных понятий. Характеры его героев были многогранны, но Розов всегда знал, на чьей он стороне».
И сейчас понятно, на чьей.
«В искусство пролезло много всякой дряни – наркоманы, проститутки и т.д… Много появилось в литературе и на сцене нецензурных слов… Не употребляйте похабщину. Она не выражает ничего эмоционально. Это просто грязь» (с. 632).
«С какой горечью и недоумением я переживаю, когда мои сограждане с остервенением клянут свою собственную страну. Издеваются над ней и, кажется, готовы с радостью стереть с лица земли» (с. 447)
«Наши демократы воспитаны недемократично… Человек культурный обязан быть человеком демократичным» (с. 631)
(для сравнения позиция современного режиссера: «внутри нашей все ещё огромной державы есть другая страна. Пять или, может быть, десять процентов населения – это нормальные людей с нормальными ценностями» (6)
Из книги становится понятны причины катастрофического упадка драматургии в последние десятилетия – почему фильмы проваливаются на стадии сценария, спектакли на стадии пьесы, а инсценировки даже очень достойных (в том числе классических) произведений фатально сводятся к их опошлению и оглуплению (7). Профессия драматурга, по В.С. Розову, требует жизненного опыта, знания и понимания людей. Об этом мы уже говорили. Но у каждого сюжета есть еще и специфика. «Мой герой попадал на металлургический завод и принимал участие в плавке. Я эту сцену написал, но, опасаясь неточностей, поехал в Днепродзержинск и посмотрел плавку своими глазами. Точность всегда нужна абсолютная» (с. 14). Наконец, пьеса – это именно пьеса, а не «текст» для «читки». Автор должен знать театр и ясно понимать, что может быть представлено на сцене, а что нет. Хороший режиссер, конечно, соорудит спектакль и по телефонной книге, но зачем нужен такой драматург, который перекладывает свою работу на режиссера?
В общем, «если взялся за какое-нибудь дело, знай его хорошо, в полном объеме, досконально» (с. 228).
Чрезвычайно высокий уровень требований. Но и этого всё равно недостаточно. А что главное в театре (и – шире – в искусстве), Розов в своей книге повторяет многократно по самым разным поводам.
После спектакля «Соло для часов с боем»: «О чём я думал? Нет, не о театре, не об искусстве, не о системе Станиславского. Я думал о жизни, о своем поведении в ней, о высших её радостях, о ее смысле» (с. 210).
«Искусство, в том числе и театр, занимается одним видом строительства – строительством человека… Театр – сильно действующее средство, чтобы возбуждать хорошие чувства и гасить скверные» (с. 627).
Таким образом, он формулирует для нас сегодняшних внятное решение ну ужасно трудноразрешимой задачи на определение «эффективности» учреждений культуры. Или – если договаривать до конца, называя вещи своими именами – за что, за какие заслуги мастера искусств вправе (или не вправе) получать бюджетные деньги?
Кто-то скажет: «возбуждать хорошие чувства и гасить скверные» - экая банальность. Может, и впрямь банально. Для 60-х годов прошлого столетия. Но сегодня это не так. Главное давно уже подменяется и выносится за скобки якобы научных формулировок и экспертных оценок творческого труда. Причем подмены бывают очень хитрые, намного опаснее бюрократических игр в бессмысленные цифры, в удельную емкость ежегодных премьер в пересчете на концентрацию рекламы в СМИ.
Вот, например, как современное немецкое государство поддерживает Мельпомену. «То, что театр остается высоко дотируемой институцией, есть результат общественного договора. Смысл его когда-то очень коротко сформулировал великий австриец Карл Краус: «Искусство обязано быть». Здесь нужно понять, во-первых, что имеется в виду именно искусство. То есть условно говоря никакой «Театр детектива» (а такие есть) или прекраснейшее кабаре «Жареная утка» никогда не сможет получить госдотацию…» (8)
Если смотреть издалека и невнимательно, может показаться, что речь идет примерно о том же, о чем и в книге Розова. Нет. Для невнимательных читателей – иллюстрация. На фото берлинский театр, украшенный рекламной афишей, а на ней громадными буквами – слово «F.CK» (9). Это у нас то самое искусство, которое «обязано быть». А «Драма на охоте» А.П. Чехова – наверное, нет, потому что детектив (10). Вертинский, Лайза Минелли и Боб Фосс – тоже под вопросом, потому что кабаре.
Немецкие чиновники (а вслед за ними и российские эпигоны) ориентируются на внутрицеховые критерии. На то, о чем эксперты (настоящие и в кавычках) могут спорить на конференциях и на заседаниях жюри, оценивая работу коллеги. У Розова главные критерии - внешние. Те, которыми обозначается место всего цеха в общественном разделении труда, его общественное служение и, соответственно, право на долю от общего пирога.
Для кого-то такого понятия, как общество, просто не существует, слова про совесть и сострадание (с. 628) вызывают только презрительную ухмылку, а смысл своей деятельности он видит в том, чтобы свободно самовыражаться по ту сторону добра и зла – что ж, такому человеку не позавидуешь:
«Думаю, что Эфрос в Печерине, так же, как и в Дон Жуане, исследует проблему безверия. В русском народе родилось когда-то такое проклятие: чтоб тебе было пусто! Действительно, когда человеку пусто, страшнее ничего быть не может» (с. 483)
Но вольному воля и флаг ему в руки. Пусть самовыражается. В честной рыночной конкуренции со стриптиз-холлом и пивным баром. Причем тут льготы и дотации? Причем тут деньги, которые отчислили государству со своей трудовой зарплаты шахтер или медсестра?

Беда не в том, что мы оскудели талантами. Беда в том, что неумение и (что хуже) нежелание честно делать своё дело получает оправдание и выдается за какой-то новый этап творческого развития.
И эту тенденцию Розов тоже уловил и зафиксировал для потомков из своего советского далека.
Его спор с Э. Ионеско.
Ионеско: «Я не хотел писать пьесы о том или ином явлении жизни, о каких-либо людях, я хотел писать о самом смысле жизни, о ее, так сказать, сути»
«Сермяжный», по собственному определению, реалист Розов задает уточняющий вопрос: а можно ли вообще писать о «сути». «Допустим, я хочу написать сущность стола. В чем она?... Мало ли что можно делать на столе и даже со столом. Если он деревянный, может пойти на растопку печки, как в войну бывало. Он может быть деревянным, железным, пластмассовым, на одной ножке, на трех... Даже большой пень на пикнике становится столом… Дело можно иметь только с конкретным столом. Сущность же его, на мой взгляд, определяется только понятием… Но является ли понятие предметом художественного исследования и изображения? Не думаю. Не представляю» (с. 337).
Конечно, Ионеско не был шарлатаном в театре, так же как Пикассо не был шарлатаном в живописи, они были великие мастера, но по указанному ими пути устремились в бухгалтерию за гонорарами толпы мошенников, которые хорошо усвоили, что «сутью» можно заниматься, не зная и не умея ничего конкретного.
И сейчас, вместо того, чтобы учиться у В.С. Розова по его новой книге, студенты театральных вузов будут штудировать наукообразную заумь про какой-то «постдраматический театр».
Но сам же Виктор Сергеевич предостерегает нас от уныния. «Кто ноет и скулит, те проскулят всю свою жизнь» (с. 633). К 100-летию своего любимого драматурга тот же РАМТ организовал конкурс пьес "В поисках нового героя" (11). На него были представлены самые разные сочинения, в том числе и характерные образцы «дряни» и «грязи» (по классификации самого В.С. Розова). Куда же сегодня без этого? Все равно что без КПСС в 1981 году. Однако на РАМТовском конкурсе (в отличие от прочих многочисленных) подобные произведения не были отмечены призами. Заметьте: худрука за такое аполитичное поведение с работы не выгнали. И театр не лишили государственной дотации.
Значит, можно и по-честному.
Так, как Розов прописал.
Не только можно, но и нужно.


(1) Битов. А. Эсхил, Шекспир и Паниковский // Proscaenium, 2013, № 3-4.
(2) Виктор Розов. В поисках радости http://lib.ru/PXESY/ROZOW/radost.txt
(3) Д. Х. Медоуз, Й. Рандерс, Д. Л. Медоуз. Пределы роста - 30 лет спустя. М.: БИНОМ. Лаборатория знаний. 2012.
(4) «И названия подчеркнуто нерусские…» Американец Джон Манн наблюдает, как Москва пытается стать Нью-Йорком. http://gorod.afisha.ru/changes/i-nazvaniya-podcherknuto-nerusskie-dzhon-mann-o-beshenoy-lyubvi-moskvy-k-nyuyorku/
(5) Сальников В. Культурные войны в СССР: 60-е — борьба идей, вкусов, поведенческих моделей. // Искусство кино, 2004, № 5. http://kinoart.ru/ru/archive/2004/05/n5-article19
(6) Владимир Мирзоев: Замените элиты — и всё заработает. Почему известный режиссер подписал обращение деятелей культуры и медиа с призывом к гражданам идти на митинг 24 декабря // Новая газета, 12.12.2011. http://www.novayagazeta.ru/arts/50195.html?print=1
(7) Исключение, которое подтверждает правило – сценарий кинокартины Андрея Звягинцева «Елена», он удивительно точно (точнее любой социологии) улавливает и художественно отражает то новое, что пришло в нашу жизнь именно в ХХ1 веке. К сожалению, авторам (это Олег Негин и сам Андрей Звягинцев) не хватает любви, поэтому их работу оценят историки, но не факт, что станут пересматривать снова и снова для удовольствия, как классику советского кино.
(8) Федянина О. Организационные формы и структура современного немецкого театра. // Proscaenium, 2013, № 1- 2, с. 81.
(9) Там же, с. 78.
(10) Детективный спектакль «Драма на охоте» в Московском театре Et Cetera
http://сыщик.рф/03/detektivnyiy-spektakl-drama-na-ohote-v-moskovskom-teatre-et-cetera/
(11) "В поисках нового героя": конкурс современной драматургии
http://www.ramt.ru/news/news-24/ "В поисках нового героя": итоги конкурса
http://www.ramt.ru/news/news-76/

«Proscaenium. Вопросы театра» 2014 №1-2